Книга Стражи восемнадцати районов, страница 8 – Антонина Крейн

Потому что мне действительно стало плохо, и я побежал в ванную.

Если утром моей главной проблемой были расшатанные нервы, то теперь ситуация обострилась. Я не понимал, что происходит.

То ли я по-настоящему, всерьез сошел с ума, втянув в свое безумие и новых петербургских знакомых; то ли мир действительно полон чудовищ и магии. И тот и другой варианты пугали. Первый, потому что психом быть печально – ведь это значит никогда не верить самому себе, не жить по-настоящему. Второй, потому что если все происходит на самом деле – то как минимум я могу и вовсе не дотянуть до утра.

Как и велел Феликс, я заперся в спальне.

Наступила ночь. Мне было ужасно плохо: боль в сердце только усиливалась, температура поднялась, голова раскалывалась и кружилась. Окно комнаты было закрыто, но ловец снов возле него раскачивался, как маятник, и я то и дело слышал скрежет и стук, будто что-то снаружи пыталось подцепить раму и пробраться ко мне.

Сам я метался, охваченный жаром, и в голове постепенно появлялись новые строки тревожно-тянущего напева про священнослужителей:

Разбуженные священники один за другим двигались ко мне со Смоленского кладбища, и неведомый голос непрошено сообщал мне, где они сейчас находятся:

Затуманившимся, воспаленным взглядом я смотрел на то, как ручка на двери моей спальни начинает медленно поворачиваться. И застывает.

Соль, насыпанная у порога, вдруг заплясала, как пустынные пески во время бури, но все же проведенная ею черта осталась широкой и непоколебимой. Ручка затряслась, будто ее дергали изо всех сил. Ловец снов стал раскачиваться еще сильнее, а тени, что давно уже клубились в сумраке улицы, вдруг вытянулись и обрели очертания призрачных мертвых священников. Они теснились за окном, прижимаясь к нему, растягивали мертвые лица в гримасах – что-то шептали мне, пытались попасть внутрь. Одновременно с тем начала сотрясаться уже вся дверь. Превозмогая тошноту и слабость, я сполз с постели и щедро сыпанул у порога еще соли из огромной пачки, захваченной на кухне.

С той стороны послышался визг, от которого заледенела кровь. Зато девичий голосок в моей голове больше не пел: судя по всему, пока двадцать девятый иерей не выполнил необходимое действие, песня не могла продолжиться.

А заклятие – завершиться.

Кое-как я смог заползти обратно на кровать. Жар не спадал. Духи за окном и дверью не исчезали. В комнате было неестественно холодно, я сжимался в комок под двумя одеялами, но не мог согреться и все чувствовал, что мое сердце, будто вязаная игрушка, прошито двадцатью девятью призрачными нитями – по числу пришедших священников.

Это было больно. Но пока что не смертельно.

Интересно, а от всех сорока я бы умер? И если уже двадцать девятый иерей должен был попасть в мою комнату, то чем бы занимались оставшиеся одиннадцать? Завели бы светскую беседу? Или, заставив исповедоваться напоследок, размеренно, по всем правилам этикета, сожрали?

Дурацкие мысли, как ни странно, успокаивали. Я наконец-то уснул – под стоны, шепоты, скрежетание и стук со всех сторон.