Книга Лесная обитель, страница 214 – Мэрион Зиммер Брэдли

— Он упоминал об этом, – осторожно проговорил Гай. – Но я не могу уехать, пока здесь неспокойно.

— Прямо жалею, что Веспасиан не прожил дольше, – нахмурился Мацеллий. – Надо отдать ему должное, скаредный старый лис в людях разбираться умел. А этот его щенок, Домициан, похоже, намерен править как восточный деспот. Я слыхал, он изгнал философов. Вот скажи мне, что за вред в унылых старых занудах?

Гай, вспомнив, как изнывал от скуки, пока его старик-наставник бубнил о Платоне, про себя решил, что отчасти солидарен с императором.

— Как бы то ни было, придется тебе произвести на него впечатление – если хочешь продвинуться по службе. И хотя мне будет тебя не хватать, следующей ступенью в твоей карьере должна стать должность прокуратора в какой-нибудь из старых провинций.

— Я тоже буду по тебе скучать, – тихо произнес Гай. Это было правдой. Однако ж он сознавал, что ни по Лицинию, ни даже по Юлии с дочками особенно тосковать не станет. На самом-то деле, решил Гай про себя, он будет только рад на какое-то время уехать из Британии туда, где ему ничто не станет напоминать ни о Кинрике, ни об Эйлан.

В августовские иды^[43] Гай наконец-то отбыл в Рим. Его сопровождал раб, грек по имени Филон, подаренный тестем. Лициний уверял, что Филон хорошо умеет драпировать складки тоги, так что благодаря ему Гай каждое утро будет выходить из дома в приличном виде, как оно и подобает человеку благородному. В переметной суме лежал годовой отчет прокуратора о состоянии экономики в провинции, что наделяло Гая статусом правительственного курьера и давало право пользоваться армейскими почтовыми станциями.

Погода стояла хорошая, но путешествие оказалось весьма утомительным. Чем дальше на юг они ехали, тем жарче и суше становилось вокруг – глазам северянина здешние края казались настоящей пустыней, хотя офицеры на почтовых станциях смеялись над словами Гая и принимались рассказывать о Египте и Палестине, где среди песков высятся монументы еще более древние, нежели Рим. Гай подумывал о том, чтобы скоротать время за сочинением мемуаров, как Цезарь; но ведь даже если бы он прождал сорок лет, прежде чем взяться за перо, вряд ли кого-то заинтересуют его записки.

Сейчас Гай порадовался бы даже болтовне Юлии, хотя в последнее время все ее разговоры сводились только к детям. Но ведь он и женился на Юлии ради детей, напомнил себе Гай; ради детей и ради положения в обществе. Так что пока все идет более или менее по плану. Вот только пока он ехал по бесконечным дорогам Галлии, милю за милей, мимо поместий, на полях которых трудились рабы, Гай поневоле задавался вопросом, а стоит ли того погоня за должностями и званиями. А потом он добирался до очередного постоялого двора или очередной виллы, принадлежащей кому-то из друзей Лициния. В объятиях какой-нибудь пригожей рабыни, которую посылали согреть гостю постель, Гай забывал и Юлию, и Эйлан, а поутру внушал себе, что сомнения его вызваны просто усталостью – или, может статься, вполне понятной тревогой о том, что его ждет в Риме.

Как только он добрался до Рима, полил затяжной дождь, словно наверстывая упущенное. Родственник Лициния, у которого Гай остановился, был весьма гостеприимен, но молодой офицер быстро устал от его вечных шуточек насчет того, что он-де привез с собою британскую погоду. Тем более что, по чести сказать, это неправда: ведь в Британии дожди настоящие, прохладные, а в Риме не столько холодно, сколько душно и противно от всепроникающей тлетворной сырости. Столица империи навсегда запомнилась Гаю щелочным запахом влажной штукатурки и вонью мокрой шерсти.