Книга Марго-королева любви, страница 56 – Алексей Фирсов

Обычаи: «Поляки — свирепые, шумные гиганты с бритыми головами и огромными усами. На пирах они пьют густое пиво ведрами и требуют, чтобы король пил с ними. А Генрих, привыкший к легкому анжуйскому вину, после второго кубка падал под стол».

Скука: «Там не было ни итальянских комедиантов, ни интриг, ни нормальных балов. Только бесконечные государственные сеймы на латыни, от которых у Его Величества начиналась мигрень».

— Когда пришла весть о смерти Карла IX, — продолжал Жиль, наклоняясь ко мне ближе, — Генрих понял: это шанс. Трон Франции пуст! Но польские сенаторы и слышать не хотели об отъезде своего монарха. Они выставили охрану у дверей его спальни. Король Польши оказался пленником в собственном дворце.

Я приподнялась на подушках. Образ моего спесивого брата, запертого суровыми усатыми шляхтичами, начал пробуждать во мне мстительное любопытство.

— И что же он сделал? Неужели вызвал их на дуэль? — саркастично спросила я.

— Если бы! — расхохотался Жиль. — Он сбежал, мадам! Сбежал, как проворовавшийся конюх!

Жиль вскочил с кровати и начал расхаживать по комнате, разыгрывая этот фарс в лицах.

— Ночь на девятнадцатое июня. Король устраивает грандиозный пир, напаивает польских сенаторов до беспамятства, а сам делает вид, что идет спать. В полночь, переодевшись в неприметный темный плащ, Генрих Валуа, помазанник Божий, на цыпочках крадется через потайную дверцу в часовне! Мы ждали его за стенами с оседланными лошадьми.

— Вы хотите сказать, что он даже не взял с собой багаж?

— Какой багаж, мадам?! У него в кармане были только бриллианты короны, которые он успел выковырять из оправ, да пара сменных рубах! Мы вскочили в седла и погнали лошадей к границе. Но поляки быстро спохватились. За нами в погоню бросился краковский кастелян Ян Тенчинский с отрядом татарской конницы!

Жиль остановился у изножья кровати, тяжело дыша от смеха.

— Представьте себе эту картину, Марго. Темный, дремучий лес. Грязь по колено. Мы скачем, загоняя лошадей насмерть. За нами слышится дикий топот и крики на непонятном языке. Кастелян Тенчинский догоняет нас у самой границы, машет руками и кричит на ломаном французском: «Сир! Ваше Величество! Зачем вы убегаете?! Вернитесь, мы же вас любим!» А Генрих, весь в грязи, без шляпы, с растрепанными волосами, бьет коня хлыстом и визжит: «Вперед! Вперед! Только бы не остаться в этом снежном аду!»

Жиль упал в кресло, содрогаясь от хохота.

Я смотрела на него. В моей голове живо нарисовалась эта сцена. Генрих, мой злейший враг, человек, который отдавал приказы об убийствах с ледяным спокойствием, несся по грязному польскому лесу, подгоняемый воплями обиженных шляхтичей. Великий и ужасный Валуа, превратившийся в жалкого беглеца.

Впервые за долгие месяцы после гибели Жозефа что-то дрогнуло в моей замороженной груди. Уголки моих ярко накрашенных губ поползли вверх. Сначала робко, неуверенно, а затем напряжение, сковывавшее мое лицо, лопнуло.

Я улыбнулась.

Это не была нежная улыбка влюбленной девушки. Это была тонкая, циничная, торжествующая улыбка женщины, которая поняла, что короли — всего лишь люди, такие же нелепые и жалкие, как и все остальные. И если Генрих III, этот напудренный идол, мог быть таким смешным в своем страхе, значит, я смогу его победить.