Книга Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1, страница 147 – eclair

— Трисс, – заметила я, – он дворянин.

Она презрительно повела плечами:

— Я не виню его, что он купил дворянство. Его вина в том, что он продолжает вести себя как торгаш.

— Но ведь ты сама терпеть не можешь свои аристократические обязанности! – напомнила я ей прежние слова.

— О, вот поэтому-то я его и презираю, – яростно откликнулась Трисс. – Его дед купил дворянский титул, и теперь Хаммель наслаждается всеми правами аристократа, а обязанностей у него нет. Ненавижу такое притворство! В душе он самый обыкновенный простолюдин, так и знай!

Ее голубые кудри разметались по плечам, глаза горели. Я прикусила язык, расслышав в ее словах намек на собственную ложь.

Но разве не все мы так или иначе притворяемся? Я, Руперт, Беатрис, в конце концов, даже ее собственный отец? Мне хотелось возразить Трисс, но я понимала, что не следует сердить ее еще больше, и потому удержалась.

— Лари, – тем временем проникновенно продолжала она, – если бы ты знала, как я все это ненавижу! Ведь мы, аристократы, не заключаем браков по любви. Наша с тобой женская доля – упрочить позиции своего рода, а затем быть хорошей хозяйкой собственного дома. Ежедневный долг аристократа – быть образцом добродетели для окружающих, положительно влиять на простолюдинов, вкладываться в развитие культуры и искусства!

Ее фиалковые глаза затуманились.

— Хочу ли я этого, Лари? О нет! Я ненавижу свой дворянский долг! Но стану ли нести это бремя? Непременно стану, как бы оно ни было тяжко. Потому что я аристократка. Потому что этот долг и есть то, что делает меня настоящей аристократкой. Понимаешь?..

«Ну да, конечно», – подумала я. Если бы наша империя и впрямь полнилась такими аристократами без страха и упрека, Руперт вряд ли смог бы так легко провести свои чудовищные чистки среди дворян. За них, благородных и возвышенных, вступились бы как один те самые простолюдины, о которых, по словам Беатрис, так пеклась аристократия. Однако на деле простолюдины ужасались, но не возражали против того, что новый император утопил старое дворянство в крови. Интересно почему?

Будучи не в силах с ней согласиться, я тотчас возразила:

— Такой долг может исполнять кто угодно, Трисс. Кто угодно – при условии, что он вообще может себе это позволить. Далеко не все дворяне высоконравственны, и далеко не все простолюдины низкие люди. Просто у нас, аристократов, есть ресурсы и свободное время, чтобы заниматься тем, что не нужно для выживания: сочинять музыку, читать книги, рассуждать о добродетели, быть моральным примером… И тем не менее среди дворян немало тех, кто этого не делает, ты же знаешь. По большому счету простолюдины и аристократы ничем особенно не отличаются.

Внезапно я осознала, что в ходе собственных рассуждений пришла к тем же мыслям, которые недавно высказывал Луан: люди склонны меняться, становиться кем-то иным под воздействием внешних обстоятельств. С большим смущением я вспомнила о Руперте. Это что же… значит, он тоже… не был монстром от рождения, а стал им со временем, под влиянием каких-то причин? Мне пришлось проглотить эту мысль, хотя она оцарапала мне горло.

— Пойду спать, – вдруг сказала я Трисс, поднимаясь со своего места. – Доброй ночи, моя дорогая!

Поднимаясь к себе в спальню, я думала о том, что не стала ненавидеть Руперта меньше из-за того, что он оказался таким же человеком, как я. Нет, не стала! Да, пока он не сделал мне ничего дурного – и все-таки моя ненависть к нему пылала с прежней силой. Мне не было жаль его, и в груди при мысли о нем зарождался не плач, а горький смех. Возненавидев того, у кого уже не было сердца, я и сама, как видно, превратилась в бессердечное чудовище. Ну что ж!