Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 25 – Олеся Герус

Практично. Ясно. Сделаемо.

Она закрыла блокнот.

И сразу — потому что пока она писала, удавалось не думать, а теперь дело было закончено — сразу пришло то, что она весь день аккуратно держала на расстоянии.

Он.

Не образ — конкретное. Его голос в карете: да. Одно слово, короткое, окончательное. Его лицо — не злое, почти спокойное — когда он говорил про пощёчину и последствия. Та холодноватая довольность в глазах, которую она увидела и которая сказала ей больше, чем все разговоры у яблони.

Она откинулась на спинку стула.

Она была умной женщиной. Практичной. Она читала людей неплохо — лучше многих, потому что умела слушать то, что не говорят. Она видела его молчание в поместье, когда спрашивала про месть. Видела — и убедила себя, что это не то, что она думает. Что это просто сложный человек, который не умеет говорить про чувства.

Убедила. Сама себя. Добровольно. Потому что хотела убедиться.

Вот что было хуже всего. Не то, что он её обманул — то, что она помогала ему в этом обмане. Слушала про историю, которая ещё не началась, и думала — да, это настоящее. Смотрела, как он слушает про маслобойку, и думала — человек, который так слушает, не может быть полностью плохим.

Человек может слушать про маслобойку и одновременно строить капкан. Это, оказывается, не взаимоисключающие вещи.

Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

За окном сад стоял в темноте — тихий, без ветра. Где-то за деревьями угадывалась река — она слышала её и сейчас, слабо, но слышала. Вода. Хорошо.

Она думала про ночь на постоялом дворе.

Это было отдельной болью — тихой, стыдной. Он смотрел в её глаза и всё видел. Конечно видел. И не взял — отступил, сказаля знаю.

Она думала тогда: это что-то значит.

Теперь думала: или это тоже расчёт. Оставить её с этим желанием — голодной, неудовлетворённой, думающей о нём. Дать ей понять, что он мог бы — и не взял. Это тоже власть, другого рода. Может быть, более тонкая.

Она не знала.

Именно это и было невыносимо — не знать. Не понимать, где кончается расчёт и начинается что-то настоящее. Начинается ли вообще.

В прошлой жизни она умела жить с неопределённостью в мелком. Не знаешь погоды — ладно. Не знаешь, уродится ли яблоня — посмотрим. Но такой неопределённости — когда не понимаешь человека, которому доверила свою жизнь, — такой она не умела.

И злилась за это на себя. Потому что доверила. Сама. С открытыми глазами — или с закрытыми, что одно и то же в данном случае. Ночью она плохо спала.

Кровать была хорошая — мягкая, с чистым бельём, которое пахло лавандой. Комната большая. Всё правильно и удобно. Она лежала и смотрела в темноту и думала про Литу — как та сидела накануне свадьбы и говорила серьёзным голосом: если он тебя обидит, я его прокляну.

Интересно, — думала Элара, — считается ли это обидой. Технически. По законам этого мира.

Наверное, нет. Он не ударил её. Не кричал. Был вежлив — по-своему, с той особой вежливостью человека, который знает, что вежливость обязательна, и выполняет её как обязанность. Женился. Подарил удовольствие. Правда, против воли. Почти. Довёз. Сообщил про управляющего. Формально — всё правильно.

А то, что за этим правильным стоялода, из мести, и немного горжусь собой— это уже детали.

Она перевернулась на бок. Надо написать матери. Мать будет беспокоиться — она всегда беспокоилась, это было её основным занятием после ведения дома. Написать, что доехала, что всё в порядке. Про мельницу написать — мать поймёт и оценит. Про то, что муж уехал в столицу на следующий день после свадьбы — не писать. Незачем.