Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 38 – Виктор Алеветдинов

Сяо-Лань прислушалась. Обычно в людях было шумно: страх, желание, вина, надежда, старая обида. Даже Вэй, весь из формы и контроля, не был тишиной. Рядом с Су не было ничего: не спокойствие, не честность, а отсутствие.

— Как называется чай?

— Успокаивающий.

— У тетушки Ма чаи имеют честные названия. А у вас просто «успокаивающий»?

— Архив предпочитает нейтральность.

— Удобное слово.

Вэй взял чашку.

— Нам нужно продолжить работу. Чай не является предметом расследования.

— Не пейте.

Он остановил чашку у губ.

— Почему?

Она не знала, как объяснить быстро. Су чересчур спокоен. Чай пах не травами, а согласием. Рядом с ним цикады не молчали — их будто не было в мире. А Вэй только что увидел, как Палата превращает людей в строки, и ему сейчас очень удобно выпить то, что сделает мысль менее острой.

— Просто поставьте чашку.

— Госпожа Ли подозревает даже чай?

— Хороший чай переживёт подозрение. Плохой предлагают чересчур вовремя.

Вэй медленно опустил чашку, но не поставил на стол.

— Архивариус Су, состав?

— Лист горной сливы, слабая мята, рисовый цвет, капля настоя ясности. Всё разрешено Палатой.

— Настой ясности?

— Помогает принять разумное решение.

Вот оно.

— Вэй, — сказала она тихо. — На рынке тень продавали за идеальную репутацию. Минь Дао купил чужую мечту за идеальное будущее. Поэту оставили идеальные тосты вместо живых стихов. А этот чай помогает принять разумное решение.

Он посмотрел на чашку.

Су сказал:

— Разум не враг чувству. Иногда он спасает от ненужной боли.

— Ненужной кому?

— Тому, кто устал страдать.

И где-то у основания черепа Сяо-Лань услышала тончайший звук. Не цикаду — память о цикаде, которую задушили до стрёкота.

Она вскочила.

— Это не настой ясности.

— А что же?

— Удобное согласие.

На лице Вэя что-то изменилось. Он понял.

Но чашка уже коснулась его губ.

Совсем чуть-чуть.

Один глоток.

Сяо-Лань выбила чашку из его руки. Фарфор разбился о каменный пол. Чай расплескался золотистым пятном, и там, где капли коснулись старых папок, красные пометки на корешках побледнели, становясь ровными, почти красивыми.

Вэй стоял неподвижно.

Чересчур неподвижно.

— Инспектор?

Он моргнул. Один раз. Очень спокойно.

— Не следовало портить архивное имущество, госпожа Ли, — произнёс он мягче обычного. — Су предложил чай из вежливости.

У Сяо-Лань похолодели пальцы.

Так Вэй не говорил.

Он мог быть сухим, резким, упрямым, невозможным. Но не мягким там, где нужно злиться. Не примирительным там, где только что увидел яд, замаскированный под заботу.

Су взял другую чашку.

— Вы тревожитесь. Это понятно. Когда человек долго живёт среди чужих ран, он начинает считать любое облегчение угрозой.

Сяо-Лань отступила к Вэю на полшага. Лента звякнула. Вэй не отреагировал.

Это было страшнее всего.

— Вэй. Помните бумажного свата?

— Да.

— Что он сказал?

Пауза вышла чересчур длинной.

— Что архивариус Су велел не трогать меня.

Слова правильные. Голос — нет.

— Видите? — сказал Су. — Инспектор помнит. Ничего страшного не произошло.

Вэй повернулся к нему.

— Архивариус Су, вероятно, действовал в интересах сохранения расследования.

Мир на миг стал пустым.

Удобное согласие не делало человека глупым и не стирало память. Оно только сглаживало сопротивление, убирало острые края, помогало принять разумное. Самое страшное: Вэй всё ещё был Вэем. Просто его гнев, сомнение и только что родившаяся трещина в доверии к Палате начали закрываться ровной плёнкой.