Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 66 – Виктор Алеветдинов

— Может, вам купить?

— Если вы хотите, чтобы я извинился…

— Я хочу, чтобы вы не начинали с «если».

Он замолчал.

— Та сцена создана до нашей встречи, — сказала она. — До проверки, бюро, штрафа за почти-поцелуй, пельменя. Вы понимаете, что это значит?

— Да.

— Тот, у кого не было лица, хотел, чтобы мы стали связаны.

— Вероятно.

— Не «вероятно».

Он сжал челюсть.

— Да. Он хотел, чтобы мы стали связаны.

Сказать это вслух оказалось хуже, чем она ожидала. Мысль, что её собственное новое, ещё не названное чувство могло быть частью чужой схемы, была невыносима — словно чужая рука заранее вошла в комнату, где она сама ещё не была, и расставила мебель.

— Я не хочу быть чужим сюжетом.

— Вы им не являетесь.

— Откуда вы знаете?

— Потому что схема не равна выбору.

— Тогда скажите точно: что из этого наше? Помолвка фиктивная, Книга записала нас сама, ленты заставляют стоять рядом, а в комнате лежит воспоминание о первой встрече, которой не было. Где здесь выбор, Вэй?

— В том, что мы делали после каждого навязанного обстоятельства.

— Звучит как оправдание.

— Нет. Это различие. Нас могли поставить в одну комнату. Но не могли заставить вас выбить у меня чашку Су. Не могли заставить меня дать вам сутки вместо закрытия бюро.

— А может, могли? Может, всё это тоже часть связи?

— Нет.

— Почему?

— Потому что связь создала условия. Решения принимали мы.

— Вы чересчур уверены в выборе.

— А вы чересчур уверены в ловушке.

Она резко повернулась.

— Потому что я всю жизнь слышала, как люди врут себе, будто сами выбрали то, что им велели!

— А я всю жизнь видел, что без формы чужой выбор отнимают силой!

— И теперь форма отнимает его мягко!

— Поэтому мы должны изменить форму, а не отказаться от выбора вообще!

Они стояли среди фонарей и торговцев судьбами и впервые спорили не как владелица бюро с чиновником, а как два человека, которые боялись одного и того же — потерять право на собственное «да» или «нет» — и ненавидели разные пути к этой потере.

Лента между ними горела алым.

Цикада высунулся из булавки.

— Прошу отметить: спор достиг уровня семейного, но свадьба всё ещё нежелательна.

— Молчи, — сказали оба.

Вэй первым понизил голос.

— Я не считаю, что увиденное в комнате определяет нас.

— А я не могу это развидеть.

— Тогда используем его как улику.

— Вы опять.

— Да. Потому что если не использовать, оно останется только раной.

Эти слова попали чересчур точно.

Сяо-Лань почувствовала: ещё немного — и начнёт говорить не про комнату. Про отца, записку и страх узнать, что даже ненависть могла быть построена на неполной фразе.

Не здесь. Не с ним. Особенно не с ним.

— Мне нужно идти.

— Лента не позволит.

— Посмотрим.

Она шагнула к павильону «Сад самостоятельных решений». Над входом висела табличка: «Для тех, кто хочет подумать без пары. Временное разъединение допускается под личную ответственность».

Лента натянулась. Вэй не двигался.

— Одной опасно.

— Вдвоём тоже.

Он сделал шаг следом. Она остановила его взглядом.

— Если я сейчас останусь рядом только потому, что лента велит, я возненавижу эту связь. И, возможно, вас заодно.

Вэй замер.

Из сада вышел маленький дух в зелёной шапочке.

— Временное разъединение пары? Стоимость — одно честное раздражение.

— У меня много.

Дух коснулся ленты. Та нехотя растянулась, стала тонкой, почти прозрачной.