Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 70 – Виктор Алеветдинов

— Я выбираю не её вместо закона, — сказал он. — Я выбираю закон, который сможет выдержать её вопрос.

Идеальная Сяо-Лань перестала улыбаться.

Первое живое движение в ней.

— А если такой закон невозможен?

Вэй подумал о матери, забытых невестах, опечатанной реке и печати, лежащей у тех, кто называл тишину порядком.

— Тогда его нужно создать.

Комната потемнела. Журнал вспыхнул, страницы рассыпались в белую пыль. Шкаф скрипнул — громко, неприлично, по-настоящему. Цикада в печати завопил:

— Свободу комментариям!

Идеальная Сяо-Лань распалась последней.

— Настоящая причинит вам боль.

— Уже, — сказал он. — Но это не доказательство ложности.

Дверь за его спиной открылась.

Вэй вышел в коридор павильона и остановился у круглого зеркала. Красная нить на запястье снова стала плотнее. Где-то за стеной она тянулась к Сяо-Лань — не как поводок, а как вопрос, на который оба ещё не ответили.

Он коснулся пустого места у пояса.

Отсутствие печати казалось не концом полномочий, а началом ответственности, которую нельзя снять приказом.

Сяо-Лань встретила Вэя у зеркала выбора.

Конечно, они пришли одновременно. Павильон обладал отвратительным чувством композиции.

Зеркало стояло в круглом зале между двумя коридорами. Над ним висела надпись:

«Выбор — это не то, что вам показали. Выбор — это то, что вы делаете после».

— Самодовольное зеркало, — сказала Сяо-Лань.

— Но формулировка приемлемая.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну? Вам показали идеальную меня?

— Да.

— Надеюсь, она была ужасна.

— Вела журнал посетителей по утверждённой форме.

Сяо-Лань приложила руку к груди.

— Чудовище.

— Зарегистрировала Цикаду как вспомогательного духа третьей категории.

Цикада высунулся из булавки.

— Требую признать павильон враждебным учреждением.

— И не спорила, — добавил Вэй.

— Вот это уже неприлично.

Он смотрел на неё так, будто хотел сказать больше. Не сказал.

Сяо-Лань тоже могла бы сказать: мне показали вас добрым, поэтичным и покладистым, и я чуть не умерла от тоски. Или: настоящий вы лучше, потому что злитесь правильно. Вместо этого:

— Мне показали вас со стихами.

Вэй побледнел.

— Со стихами?

— Без единого приложения.

— Это не я.

— Я так и сказала.

Он выдохнул с таким облегчением, что она почти улыбнулась.

— Были ещё мягкие рукава.

— Это уже клевета.

— И обещание никогда не спорить.

— Павильон явно не изучил исходные данные.

— Наоборот. Изучил наши страхи.

Оба замолчали.

Зеркало показывало их рядом. Не идеальных. Сяо-Лань — с выбившейся прядью и нефритовой булавкой, из которой торчал возмущённый дух. Вэй — без служебной печати, с красной лентой и следом Свата на ладони. Между ними тянулась нить временной помолвки.

Спорная пара.

Перспективная, чтоб её.

— Я не хочу, чтобы за меня решали, что я чувствую, — сказала Сяо-Лань.

— Я знаю.

— Нет. Не до конца.

— Тогда скажите.

Она смотрела в отражение, не на него.

— Я всю жизнь слышу, когда люди врут себе. Хуже всего, когда не знаю, слышу ли себя. После комнаты украденных встреч я подумала: если тот, у кого не было лица, заранее сделал для нас счастливую версию, значит, настоящее тоже может быть оформленной ловушкой.

Вэй не перебил.

— Потом павильон показал идеального вас. И ловушка оказалась не в том, что мне понравится человек. А в том, что мне подменят его на того, рядом с кем не нужно выбирать каждый день.