Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 72 – Виктор Алеветдинов

— Я отстранён.

— Должность сняли. Привычку — нет.

Сяо-Лань резко вдохнула. Вэй не обернулся.

Зеркало за Сватом почернело, и в глубине проступили силуэты пар: невесты, юноши с опущенными глазами, вдовы, купцы, чиновники, старики. Все стояли неподвижно, будто ждали очереди к окну.

— Вы называете это кражей, потому что видите только изъятое, — сказал Сват.

— А нужно видеть что?

— Освобождение.

— Вот теперь началась проповедь, — тихо сказала Сяо-Лань.

Пустое лицо повернулось к ней. Вэй на полшага закрыл её сильнее.

— Люди страдают не от отсутствия любви, госпожа Ли. Они страдают от выбора: любить или не любить, сказать или промолчать, остаться или уйти, сохранить дом или себя. Каждый выбор оставляет виноватого.

— А вы великодушно убираете виноватых.

— Я убираю острие.

— Вместе с сердцем.

— Сердце переоценивают.

Знак на ладони Вэя вспыхнул, как красная отметка на документе.

— Я не краду любовь, — продолжил Сват. — Любовь чересчур шумна. Я беру то, что мешает жить спокойно: лишнее «нет», опасное «да», неуместное признание, взгляд, который разрушит выгодный брак, надежду, которая не окупится.

— И продаёте, — сказал Вэй.

— Перераспределяю.

Цикада застонал:

— Канцелярский ужас высшей категории.

— Вы создали рынок человеческих чувств.

— Нет. Люди создали рынок, когда решили, что хороший брак важнее честного. Я лишь предложил форму.

Форма.

Слово ударило точнее печати. Вэй вспомнил аукцион: бирки, сертификаты, условия. Преступление не пряталось от закона — оно носило его кожу.

— Вы действуете через Палату.

— Палата действует через желание людей избежать хаоса.

— Архивариус Су?

Пустое лицо не изменилось, но вопрос попал.

— Су хранит то, что другие не выдержали бы помнить.

— Он ваш служитель?

— Мой архивариус. Он понял: если признания вернуть владельцам, город утонет в боли. Лучше держать их там, где они никому не мешают.

Сяо-Лань шагнула рядом с Вэем. Теперь они стояли плечом к плечу.

— Вы ошиблись. Река уже начала возвращать.

— Река санитарно опечатана.

— Воду трудно заставить уважать печать.

Сват склонил голову.

— Поэтому я пришёл раньше, чем вы успели испортить ещё больше.

— Как заботливо. Хочется подать благодарность в трёх экземплярах и утопить вас в четвёртом.

— Ваша насмешка — защита.

— А ваше лицо — отсутствие.

Цикады закричали снова. Вэй не слышал их так, как Сяо-Лань, но воздух дрогнул, словно иглы царапнули стекло. Она побледнела, но не отступила.

Сват поднял печать.

— Вы оба чересчур цените боль как доказательство подлинности.

— Нет, — сказал Вэй. — Мы ценим выбор, даже когда он причиняет боль.

— Так говорят те, кто ещё надеется выбрать без потерь.

Пустое лицо повернулось к Сяо-Лань, и Вэй понял: настоящая атака начинается сейчас.

— Ли Сяо-Лань, дочь Ли Вэньцзюня, слышащая невысказанное, хозяйка бюро чужих ран.

Сяо-Лань застыла. Вэй почувствовал, как её плечо рядом стало неподвижным.

— Не слушайте, — сказал он.

— Поздно, — ответила она.

Между пальцами Свата появилась зелёная фраза, как те, что всплывали из реки. Почерк был знакомым: неровный, с длинным хвостом у «лучше».

Отец Сяо-Лань.

Она не произнесла ни звука, но лицо изменилось. Не сломалось; Сяо-Лань не ломалась красиво. Просто всё живое в ней на миг спряталось за старым ожиданием.

— У меня есть всё, — сказал Сват. — Не обрывки, которые река украла обратно. Полное признание вашего отца: страх, вина, путь после ухода, последние слова и договор со мной.