Книга Ищу Деда Мороза, страница 19 – Любовь Перуница

Он замирает. Поворачивается. Его взгляд — смесь шока, возмущения и чего-то дико заинтересованного. — Лазарева, у тебя температура. И, судя по всему, она поднялась не только на градуснике. — А что? Физикам запрещено скабрезно шутить про физиологию? — я наивно хлопаю ресницами. — Я просто беспокоюсь о производительности «системы». Вдруг у неё тоже где-то заклинило от перенапряжения?

Он медленно подходит к кровати. Садится на край, и матрас прогибается под его весом. Он смотрит на меня так, будто я — очень аппетитный кролик, за которым охотились весь день. — «Система», — говорит он тихо, наклоняясь ко мне так, что я чувствую его дыхание, — функционирует в штатном режиме. И, предупреждаю, имеет высокий коэффициент трения при неправильном обращении. И вообще, Лазарева… — Ой, — делаю я наивно-испуганное лицо. — А я, можно сказать, дилетант в обращении с такими… сложными системами. Может, нужен инструктаж? — Инструктаж, — повторяет он, и его рука ложится поверх моей руки, — требует практической демонстрации. А ты, как я понимаю, на больничном. — А если я выздоравливающий практикант? — шепчу я, и моё сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет и упадёт прямо в эту дурацкую овсянку.

Его рука скользит под одеяло. Его пальцы, тёплые и шершавые, касаются моей голой талии. Я вздрагиваю, и вовсе не от холода. — Практиканты, — говорит он, приближая лицо к моей шее, — обычно начинают с теории. А у нас тут явный перекос в сторону полевых испытаний. — Мне нравится поле, — выдыхаю я, и мои руки сами находят его плечи, пальцами впиваюсь в горячую кожу. — Поле нестабильное, — его губы касаются моей ключицы, и по телу пробегает горячая дрожь. Одеяло, которое уже ничто не сдерживает, к чертям падает к моей талии. — Помнишь, что я говорил про «Сила действия равна силе противодействия»? — Ммм, нет. Видимо, я очень плохо усваиваю материал. — Исправим.

Он целует меня. Медленно, властно, изучающе мой внешний мир руками и языком. Как будто проверяет новую гипотезу: «А что, если?». Я отвечаю с той же жадностью, закидывая руки ему за шею, впуская его язык, вкус чая и его собственный, чистый, мужской вкус.

Его рука с талии движется выше, скользит по моим рёбрам, большой палец проводит по сфере груди и дальше к ареоле соска. Я стону ему в рот. Он отрывается на секунду, его глаза темны и неузнаваемы. — Показатели жизнедеятельности, — хрипит он, — вышли за пределы нормы. У практиканта. — Видимо, теория была недостаточно наглядной, — цепляюсь я губами за его нижнюю губу.

Он скидывает одеяло. Поднос со всем содержимым сваливается за ним, но грохот тарелок нам безразличен. Холодный воздух обжигает кожу, но тут же сменяется жаром его тела, когда он прижимается ко мне голым торсом. Твёрдое, непреодолимое давление его бёдер заставляет меня выгнуться. — Кирилл… — Молчи, — приказывает он, и его рука опускается ниже, к резинке боксеров. — Идёт сбор данных.

Именно в этот момент, когда его пальцы уже зацепили резинку, когда всё моё существо кричало «дальше, возьми меня сейчас же, чёрт возьми!»

С дикой вибрацией где-то в недрах моей одежды зазвонил мой телефон. По рингтону я сразу поняла, кто звонил…

Мы оба вздрогнули и замерли, как преступники на месте преступления. Звонок нарастал, становился громче, заглушая наше тяжёлое дыхание.