Книга Супружеская бизность, страница 14 – Любовь Перуница

— Ага, щас! В ментовке! Я к ней уже приехала, но мне не отдают! Говорят, только официальные опекуны или родители могут забрать! Живо езжайте сюда!

— Хорошо, хорошо, скажите адрес!

— Наумовская двадцать четыре. Всё, срочно вас жду!

С этими словами она бросила трубку.

Моя полина в полиции, в участковом пункте. За хулиганство. Моя Полина? Девочка, которая вечно молчит и в тетрадях пишет грустные стихи? В полиции?

Только тонкий напуганный голос Алисы, которая стояла рядом и наверняка все слышала, вывел меня из ступора.

— Мама, а что такое ментовка?

Но я не стала ей отвечать, ведь нужно срочно торопиться!

— Андрей, — громко крикнула на весь дом — собирайся скорее, нам срочно нужно в полицию.

Мы летим на машине в участок как на пожар, хотя, казалось бы, что еще может случиться? Мама не даст Полину в обиду, она в ней души не чает.

Элина отвернулась к окну. Не разговаривает со мной, не смотрит на меня, даже за руку не держит, как раньше. А у самой руки трясутся, дышит неровно. Ни слова не сказала с тех пор, как мы, отдав все необходимые указания Екатерине, полетели вызволять дочку.

Я понимаю, что ей страшно, непонятно, но какого хрена она молчит, а?

Ну давай, Серебров, предъяви жене в стрессовой ситуации за то, что она молчит. Гениально.

А может, я не хочу, чтобы она молчала? Может, мне нужно, чтобы она сейчас выплеснула все на меня? Потому что лучше на меня, чем на дочь, которая и так варится в хрен знает каких эмоциях.

Только собрался с мыслями что-то сказать, она, словно читая их, поворачивается ко мне.

— Там твоя мама.

Бляха. Вроде помнил об этом, но не связал в голове последствия.

— Я не готова слушать от неё нравоучения, — Элина проговорила это почти сквозь зубы. И мне сейчас очень сложно понять, про что эта злость и зажатость. В какой момент она сдетонирует?

— Не будет нравоучений. Ты, главное, на дочь не срывайся. Попробуй сейчас выдохнуть.

Её глаза зло сузились, но говорить она ничего не стала. Надеюсь, прислушается к голосу разума.

Когда мы подошли к участку, на пороге уже слышался визг.

— Она вам что, преступница⁈ Выпустите немедленно, она же несовершеннолетняя! Не имеете права её удерживать!

— Женщина, успокойтесь. Вы, даже если и бабушка, то никак не опекун, ребенка отдать не могу, — явно утомленный дежурный продолжал работать с бумагами, пока над его душой махала руками и причитала мать. — А будете устраивать шум и беспорядок, то я вас к вашей же внучке и посажу.

— Да как вы смеете? Вы знаете, кто мой сын? — Да, она обожает козырять статусами, хоть никаких статусов у нее и нет.

— Нет, но очень жду знакомства. А вот и они.

Мы вошли с Элиной. Я искал глазами дочь, которая, к моему удивлению, сидела не за решеткой, а преспокойно устроилась на стульчике у стеночки. Как всегда, натянула капюшон черной толстовки так, что лица почти не видно.

Но что-то меня смутило в этой комнате. Вернее, кто-то.

Помимо двух пар глаз — дежурного и матери, — на нас уставилась еще одна пара. Они принадлежали женщине в сером, видавшем виды строгом костюме. Взгляд из-под толстых линз очков не сулил ничего хорошего.

— Добрый день. Мы по вопросу Полины Серебровой. Я отец. Это мать, — указал я жестом на Элину.

— Добрый, добрый. Присаживайтесь.

Элина села к Поле и хотела было обнять ее, но та взбрыкнула, отчего Элина рвано вздохнула, готовая сорваться на рыдание.