Книга Супружеская бизность, страница 67 – Любовь Перуница

Я пытаюсь усмехнуться.

— Да ладно тебе. Что там за процесс. Ну бардак у них, ну приберутся. Оценки поправят, не наркоманы же какие!

— Вполне себе рядовой процесс. — Она смотрит прямо на меня. — Будем заново собирать все характеристики, делать проверки. Если ситуация не изменится, материалы будут переданы в суд.

У меня на секунду немеют пальцы.

— В суд?

— Да.

— Эльвира, ты серьёзно сейчас?

Она спокойно, даже безразлично кивает.

Я вдруг вспоминаю вчерашний голос Андрея. Потерянный, подавленный, фактически растоптанный.

Пока я пребываю в прострации, подруга тихо говорит:

— Клара, ты понимаешь, что может быть дальше?

Я хрипло отвечаю:

— Нет.

Она произносит буднично:

— Суд может ограничить или лишить родительских прав.

Мне кажется, что я ослышалась.

— Ты что несёшь?

— Я объясняю процедуру.

— Да какая процедура! — я стучу ладонью по столу. — Это мои внуки!

Эльвира смотрит на меня устало.

— Именно поэтому я тебе это и говорю.

Я чувствую, как в груди начинает давить.

— Подожди… — говорю я. — Но это же можно остановить? Сказать, что это была ошибка. Проставить задним числом, что они исправились, и всё стало хорошо.

Эльвира задумчиво откусывает хрустящий маринованный огурчик и качает головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что дело уже зарегистрировано.

Я смотрю на бутылку настойки и вижу в ней своё искривлённое отражение.

— Эльвира, что же делать…

В ответ тишина.

— Я же не хотела… — слова застревают. — Я хотела как лучше. Я их очень люблю.

Она тихо отвечает:

— Так, обычно и бывает.

Я закрываю глаза. В голове только одна мысль.

Господи. Что я натворила.

Я не люблю такие места.

Кабинеты, где всё нарочно устроено так, чтобы человек расслабился, но не до конца. Бежевые стены. Две одинаковые лампы с мягким светом. Низкий столик с салфетками. Стулья не слишком удобные и не слишком неудобные — как будто рассчитанные ровно на то, чтобы ты сидел и не забывал: пришёл сюда не жить, а работать — выворачивать душу.

На стене — абстракция в серо-голубых тонах. На подоконнике — толстый фикус в белом горшке. И кружка с карандашами. Зачем семейному психологу карандаши, я не знаю. Может, чтобы люди, которым нечего сказать, крутили их в руках и не смотрели друг другу в глаза.

Я как раз сегодня такая.

Сижу на краю кресла, сцепив пальцы, и чувствую, как влажнеют ладони. Андрей рядом, в другом кресле. Прямой, собранный, как на совещании. Даже здесь умудряется сидеть с таким лицом, будто сейчас ему предложат подписать договор на поставку фурнитуры.

Смешно. Мы и правда пришли сюда как на деловую встречу.

Семейный психолог, назначенный опекой — женщина лет сорока пяти, спокойная, аккуратно одетая, без улыбки и без показной мягкости. Это мне в ней нравится. Она не пытается получить, завоевать расположение. Просто смотрит то на меня, то на Андрея и даёт нам прочувствовать атмосферу, пожить в ней чуть дольше, чем мне комфортно.

— Итак, — наконец говорит она. — Вы откладывали эту встречу давно. Почему всё-таки пришли сейчас?

Я открываю рот, но Андрей опережает.

— Потому что обстоятельства изменились.

У него даже здесь формулировки как из деловых переговоров.

Психолог чуть наклоняет голову.

— Какие именно?

— Нам дали последнее предупреждение органы опеки, — отвечает он. — Ситуация стала критической.