Книга Супружеская бизность, страница 69 – Любовь Перуница

Он усмехается — коротко, неверяще.

— Одинокой?

— Да, одинокой! Представь себе! Когда я ночами не сплю с ребёнком, а ты отворачиваешься к стенке — я одинокая. Когда ты уходишь утром, потому что у тебя встреча, а у меня четверо детей, больная няня и сорванный день — я одинокая. Когда нашу дочь забирают в полицию, а я уже не знаю, за что хвататься первой, — я одинокая.

— А я, значит, в санатории всё это время был? — его голос становится ниже. — Это ты так видишь?

— Я вижу только то, что ты всегда где-то вне семьи. Даже когда дома.

— Потому что дома невозможно находиться!

Слова вылетают так резко, что я на секунду просто замолкаю. Кажется, Андрей сам не ожидал, что скажет это вслух.

Психолог не двигается. Только переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Почему невозможно? — спрашивает она спокойно.

Он сначала молчит. Потом проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть с него усталость.

— Потому что я прихожу домой и сразу становлюсь виноватым. Чего не коснись — везде упрёк. Что ребёнок плачет — виноват. Что Полина хамит — виноват. Что Элина не спит, что у неё срывается работа, что мать лезет, что денег не хватает, что дети нервные — всё это почему-то всегда в итоге про меня.

— Потому что ты исчезаешь! — не выдерживаю я. — Ты уходишь в работу, как в нору, и сидишь там, пока здесь всё не взорвётся!

— А куда мне ещё уходить? — он резко поворачивается ко мне. — Куда, Эль? Домой? В этот бесконечный шум, претензии и взгляд, от которого хочется сразу развернуться и уехать обратно? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на человека, который всё испортил одним своим существованием.

У меня обжигает щёки.

— Потому что ты не рядом!

— А ты рядом? — почти срывается он. — Ты сама давно не рядом! Ты либо уставшая, либо злая, либо плачешь, либо разговариваешь со мной через губу, будто я уже заранее во всём виноват! Ты хочешь, чтобы я был мягким, нежным, понимающим, но при этом я должен тянуть бизнес, который сыпется, тащить долги, мать, детей и ещё угадывать, в каком ты сегодня состоянии, чтобы случайно не сказать не то слово!

Я смотрю на него и не узнаю́.

Всё это где-то давно уже жило между нами. Просто не было сказано таким голосом и словами через рот. Не было выдрано наружу.

— Я не прошу угадывать, — говорю я уже тише. — Я прошу быть рядом.

— А я рядом! — он вдруг подаётся вперёд. — Я, чёрт возьми, всё это время рядом! Просто рядом не так, как тебе хочется! Я зарабатываю, решаю, вытягиваю, закрываю! Я, как могу, держу всё это на себе!

— Всё это, это что? — я уже почти шепчу. — Или только то, что удобно держать руками?

Он резко встаёт.

Так резко, что я вздрагиваю.

Кресло чуть отъезжает назад. Психолог поднимает на него взгляд, но ничего не говорит.

Андрей смотрит куда-то поверх нас, в стену, в окно, в воздух — куда угодно, только не на меня.

— Я не могу больше это слушать, — говорит он глухо. — Опять одно и то же. Как будто я здесь единственный урод, который всё разрушил.

— Андрей, вас никто не считает уродом, — спокойно произносит психолог. — Сядьте, пожалуйста.

Он коротко, зло усмехается.

— Нет. Если это всё, чтобы я в очередной раз выслушал, какой я плохой муж, то спасибо. Я это и дома прекрасно слышу.

— Никто не говорит, что вы плохой муж, — отвечает она.