Книга Сын, о котором ты не знал, страница 5 – Ева Шах

Он молчал.

Слушал.

Я чувствовала его близость всем телом и от этого злилась на себя ещё сильнее. Почему я вообще замечаю, как близко его плечо? Почему мне не всё равно, что он видит, как у меня подрагивают ресницы?

— Здесь, — я перевернула лист, — можно раскрыть угол остеклением и продлить террасу. Тогда изнутри будет ощущение леса, а не только вида на участок. Дом должен разговаривать с местом, а не спорить с ним.

Тишина.

Я рискнула поднять глаза.

Он смотрел не на лист.

На меня.

Так пристально, что внутри всё качнулось.

— Кто вам это говорил? — спросил он.

— Что?

— Про дом, который разговаривает с местом.

— Никто. Я сама так думаю.

— Хорошо думаете.

Это прозвучало без улыбки. Без похвалы ради вежливости. Серьёзно.

И именно поэтому ударило сильнее.

Он выпрямился, взял эскизы, просмотрел ещё раз уже молча.

— Вика.

— Да, Артём Сергеевич?

— Оставьте Еву сегодня у нас до конца дня. И дайте ей доступ к материалам по “Соснам”.

— Хорошо.

Он повернулся ко мне:

— Завтра покажете доработанную концепцию. Если не испугаетесь объёма.

Я вскинула подбородок.

— Не испугаюсь.

— Увидим.

Он ушёл.

А я ещё секунды три сидела неподвижно, глядя в пустоту.

Потом Вика плюхнулась на край соседнего стола и присвистнула.

— Ну ты даёшь.

— Что?

— Он редко так цепляется за новичков.

— В смысле “цепляется”?

— В рабочем, Ланская, в рабочем, — расхохоталась она. — Не красней. Хотя, знаешь… тебе идёт.

Я отвернулась к окну, но было поздно — щеки уже горели.

Весь день пролетел в каком-то лихорадочном тумане. Мне приносили документы, ссылки, старые визуализации, я сверялась, чертила, исправляла, спорила сама с собой, снова переделывала. Несколько раз Артём проходил через отдел, и каждый раз я чувствовала это кожей прежде, чем слышала его голос.

Он ни разу больше не обратился ко мне напрямую.

Но каждый раз замечал.

Иногда мне казалось, что это я придумала. Что нельзя физически чувствовать чужой взгляд, если человек даже не касается тебя. Но я чувствовала. И от этого с каждой минутой становилось всё труднее держать лицо спокойным.

К шести вечера отдел начал пустеть. Кто-то прощался, кто-то спешил на встречи, кто-то устало ругался из-за сорванных сроков. Я осталась за столом одна из последних. Глаза уже болели от экрана и мелких правок, поясница ныла, а в желудке тянуло от голода — с утра я выпила только кофе и съела яблоко на бегу.

— Ты домой вообще собираешься? — спросила Вика, надевая пальто.

— Ещё полчаса.

— Если свалишься в обморок, я тебя не понесу. Ты, конечно, миниатюрная, но я не мать Тереза.

— Спасибо за заботу.

— Я серьёзно. У нас тут любят работать на износ, но трупы в офисе не приветствуются.

Она ушла, а я осталась.

В здании стало тише. Вечер всегда делает большие офисы странными. Днём они живые, шумные, с бесконечным движением, а после семи превращаются в стеклянные аквариумы, где слышно, как звенит собственная усталость.

Я закончила очередной блок и только тогда позволила себе откинуться на спинку кресла.

Чёрт.

Как же я устала.

И именно в эту секунду в животе так громко заурчало, что я чуть не рассмеялась.

— Проблемы?

Я дёрнулась.

Он стоял в дверях отдела, сняв пиджак и ослабив галстук. В одной руке — телефон, в другой — ключи от машины. Вид у него был такой, будто и у него день был не легче моего. Только ему это почему-то шло. Мужчины вроде него даже усталость носят красиво.