Книга Сын, о котором ты не знал, страница 73 – Ева Шах

Я почувствовала, как внутри поднимается такая боль, что ноги становятся ватными.

— Не надо, — прошептала я.

— Почему?

— Потому что я не могу начать надеяться.

Он сделал шаг ближе.

— А если я всё равно не отступлю?

Я подняла на него глаза.

— Вот. Вот это. Ты даже сейчас не спрашиваешь. Ты утверждаешь.

Он замер.

На секунду.

Потом очень тихо сказал:

— Прости.

Всего одно слово.

Но от него мне стало хуже, а не легче.

Потому что я увидела — он правда старается.

А старающийся мужчина всегда опаснее прежнего. На него легче снова повестись.

Судебное заседание по порядку общения назначили быстро.

Слишком быстро.

Я не успевала дышать между кормлениями, бессонными ночами и юридическими консультациями. Артём больше не давил открыто — наоборот, стал ровнее, почти холоднее в коммуникации. Все детали — через адвокатов, все предложения — письменно, все встречи — по графику.

Это тоже ранило.

Потому что я знала: под этой холодностью не пустота. Там всё тот же огонь. Просто теперь он научился надевать на него стеклянный колпак.

Вечером накануне заседания он написал:

“Я не хочу тебя ломать в суде. Давай договоримся сами.”

Я прочитала.

Положила телефон.

Покормила сына.

Поменяла подгузник.

Плакала в ванной.

Потом всё-таки ответила:

“Поздно.”

Его ответ пришёл только через час.

“Для сына — нет.”

Чёрт.

Он всегда умеет бить туда, где у меня нет кожи.

На заседании я держалась как могла. Строгий пиджак, собранные волосы, лицо без слёз. Мирона оставили с мамой. И, может быть, это было к лучшему, потому что видеть сына в таком месте было бы уже совсем кощунством.

Артём сидел напротив.

Тёмный костюм. Тот самый каменный профиль. Тот самый взгляд, который умеет и приказывать, и любить, и уничтожать одним поворотом ресниц.

Иногда мне казалось, что наше главное наказание — мы слишком хорошо друг друга знаем. До нервного тика. До вдоха. До интонации.

Он сегодня был спокоен.

Слишком.

Судья задавала вопросы. Адвокаты отвечали. Поднимались темы, от которых мне хотелось сгореть заживо: сокрытие факта рождения, позднее установление отцовства, эмоциональное состояние сторон, интересы ребёнка, необходимость устойчивой связи с обоими родителями.

Обоими родителями.

Слова были правильные.

Зрелые.

Юридически безупречные.

И совершенно не учитывали, что я внутри вся в крови.

Когда Артёму дали слово, он не стал меня уничтожать.

Вот что было страшнее всего.

Не стал.

Не вывалил в зал всю степень моего безумия, страха, ошибки. Не делал из меня монстра. Только сказал:

— Я не ставлю под сомнение материнские качества Евы. Я знаю, что наш сын с ней в безопасности. Моя позиция проста: я хочу быть отцом своему ребёнку не по остаточному принципу и не из милости, а полноценно. Мирно, если возможно.

Я сидела и смотрела в стол.

И чувствовала, как где-то в груди медленно рвётся ткань.

Потому что он был благороден там, где мог быть жесток.

А я уже не знала, как после этого удерживать свою линию без ощущения собственной вины.

После заседания нас попросили ещё раз попробовать договориться вне жёсткого решения.

Мы вышли в коридор.

Люди ходили мимо.

Гул голосов.

Шаги.

Запах старой краски и мокрой одежды.

Он остановился рядом.

— Ну? — спросил тихо.

— Что “ну”?

— Ты видишь, что я не хочу войны.

— А я вижу, что мы уже в ней.