Книга Сын, о котором ты не знал, страница 70 – Ева Шах

Я подняла голову — и застыла.

Это была она.

Лера.

Тот самый светлый кашемир сегодня заменял серый костюм, в руках — папка, на лице — вежливая, чуть напряжённая улыбка человека, который понимает, что пришёл не вовремя и не к тому, кто рад его видеть.

— Ева?

Я медленно выпрямилась.

— Да.

— Простите, я… наверное, должна была позвонить. Я Лера.

— Я помню.

Она кивнула.

Очень спокойно.

Без вызова.

Без высокомерия.

И, чёрт возьми, от этого она раздражала меня ещё сильнее.

Если бы была наглой, холодной сукой, как Инесса, мне было бы легче её ненавидеть.

А Лера выглядела просто… нормальной.

Красивой.

Спокойной.

Уверенной.

И, кажется, не дурой.

— Я принесла документы для Артёма, — сказала она. — Он сказал, что вы сегодня будете здесь, и попросил оставить у вас.

Я усмехнулась.

— Удобно.

Лера едва заметно напряглась.

— Послушайте, я не хочу участвовать в чужой боли.

— Тогда почему участвуете?

Она выдержала мой взгляд.

— Потому что работаю с ним.

— Только работаете?

Вопрос вылетел прежде, чем я успела его удержать.

Мерзко.

Мелко.

Ревниво.

Она чуть наклонила голову.

— Если вам нужен прямой ответ, то прямой ответ — нет. Я не сплю с Артёмом.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Я не обязана верить.

— Не обязаны.

Она положила папку на стол.

Потом вдруг добавила:

— Но, если честно, я бы не хотела быть на вашем месте.

Я вскинула глаза.

— Почему?

Лера помолчала.

— Потому что вас он, кажется, до сих пор любит так, будто это не лечится.

Эти слова влетели в меня как нож.

Точно.

Без предупреждения.

— А вы, значит, наблюдаете это профессионально? — спросила я ледяно.

Она чуть улыбнулась.

Грустно.

— Я наблюдаю мужчину, который на совещаниях замирает, если ему приходит фото сына. И который уже полгода выглядит так, будто одновременно нашёл жизнь и потерял всё остальное.

У меня сжалось горло.

Такого ответа я не ждала.

Не к этому готовилась.

— Зачем вы это говорите?

Лера пожала плечом.

— Может, женская солидарность. Может, просто устала быть тенью в чужом сюжете. Не знаю.

Я смотрела на неё и впервые за всё это время почувствовала не ревность, а другую, более страшную вещь.

Если даже посторонние люди видят, насколько он всё ещё во мне, значит, эта история действительно не отпускает никого из нас.

Лера ушла через минуту.

А я осталась одна в мастерской среди чертежей, света и собственных дрожащих рук.

И ненавидела то, что услышала.

Потому что хотела не знать.

В тот вечер, когда Артём приехал к сыну, я смотрела на него уже иначе.

Не мягче.

Не теплее.

Но и не так холодно.

Потому что у слов Леры было мерзкое свойство — они засели внутри и не желали уходить.

Он стоял в прихожей, стряхивая снег с плеч пальто, и выглядел так же, как всегда в последние месяцы: сдержанный, сильный, слишком собранный, чтобы не выдать лишнего.

А я знала, что на совещаниях он замирает от фотографий сына.

Знала, что кто-то со стороны считывает его боль.

И это делало меня слабее.

— Что-то случилось? — спросил он сразу, заметив, как я смотрю.

— Нет.

— Врёшь.

— Ты можешь хотя бы иногда просто пройти к сыну, не устраивая психологический разбор по глазам?

Он усмехнулся.

Тихо.

— Уже лучше. Значит, живая.

Он прошёл в комнату, взял Мирона на руки. Сын оживился, как всегда, зацепился пальцами за его палец. Этот жест теперь каждый раз давил мне на грудь. Потому что связи образуются так быстро, что не успеваешь защититься.