Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 366 – Дэниел Абрахам

— Да уж, – сказал Ота. – Вандзит явно здесь побывала.

Лагерь был разгромлен. Кругом валялись обрывки холста и спутанные веревки – все, что осталось от палаток. Камни и пепел из кострища разбросали в стороны, в грязи лежали две пустые кожаные сумки. Воин присел на корточки и показал на влажную землю. На ней виднелся след ножки величиной с большой палец Оты. Идаан, хлюпая сапогами, обошла яму костра. Маати опустился на клочок примятой травы, даже не подобрав намокший подол халата, и сокрушенно смотрел перед собой.

— Пошли обратно, – сказал Ота. – Тут делать нечего.

— Мы еще можем ее обогнать, – заметила Идаан, собирая осколки восковых дощечек. – Вандзит потратила здесь немало времени. Такие палатки и ножом-то разрезать непросто.

Воин пробормотал, что хуже безумного поэта может быть лишь безумный поэт с ножом. Ота зашагал к реке.

Лодочники вставили шесты в массивные железные кольца вдоль бортов и натянули над палубой полог. Стемнело, дождь усилился, капли барабанили над головой, точно пальцы по дереву. В печь щедро подбросили угля, дверцы открыли настежь, и лодку осветило красно-золотое пламя. На вертела насадили голубей, запахло жареным мясом, и ночь сразу показалась теплее.

Маати вернулся последним. Весь вечер он просидел в сторонке, на границе светлого круга. Эя подошла к поэту, переговорила с ним, а затем направилась обратно, на звук голосов, долетавших с кормы. Император хотел встать и помочь, но его опередила Идаан. Лодочник подал Эе оловянную миску с голубиным мясом, оно дымилось, блестя от жира. Ота пересел поближе к дочери.

— Отец.

— Как ты догадалась?

— Я, может, и слепая, но не глупая, – усмехнулась она.

Эя положила в рот кусочек мяса. Она выглядела усталой, изможденной. Время изменило ее, и все-таки Ота до сих пор видел под маской взрослой женщины девочку, которой она была когда-то. Захотелось погладить ее, словно ребенка, снова стать ей отцом.

— Полагаю, сейчас ты скажешь, что твой план был гораздо лучше моего.

— У меня и в мыслях этого не было.

Эя развернулась, словно хотела бросить ему в ответ что-то резкое и злое, но слова застряли у нее в горле. Она не ожидала, что отец поведет себя так. Император заговорил тихо, стараясь, чтобы, кроме дочери, никто не услышал:

— Мы с тобой сделали что могли. Мы хотели как лучше.

Он обнял Эю. Она закусила губу, вздрагивая от беззвучных рыданий, нашла его руку, сжала изо всех сил, точно больная под скальпелем лекаря. Ота терпел.

— Сколько людей я погубила, папа-кя? Сколько их умерло по моей вине?

— На надо. Не вини себя. Что бы мы ни совершили, это теперь не важно. Главное, как мы поступим дальше.

— Расплата слишком велика. Что я натворила! Пожалуйста, скажи им: я очень, очень раскаиваюсь.

— Конечно скажу.

Ота стал бережно укачивать ее. Их никто не слышал, но все и так догадались, о чем говорят отец и дочь. Ота заметил тревогу Даната, спокойный оценивающий взгляд сестры. Воины отвернулись из уважения, поэт, сидевший на носу лодки, – тоже, но по другой причине. В сердце снова вспыхнула злость, как огонь, пробившийся сквозь пепел. Это все Маати. Если бы его не мучило чувство вины, а надежда не ослепила настолько, что он перестал думать об опасности, ничего не случилось бы.

Если бы Ота сразу нашел его и остановил. Если бы Эя не действовала с поэтом заодно. Если бы Вандзит не обезумела. Если бы Баласар Джайс не стремился к цели как одержимый, а боги не создали мир. Ота закрыл глаза, чтобы в темноте стало побольше места для женщины, что прильнула к его груди, и для его сердца, полного горьких противоречий.