Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 53 – Дэниел Абрахам

— Марчат Вилсин, – на весь зал, как актер со сцены, проговорил хай Сарайкета. – Я прочел твое прошение. Не припомню, чтобы Дом Вилсинов прежде участвовал в скорбном торге.

— Суровые времена настали в Гальте, повелитель, – ответил Вилсин и принял позу хотя и официальную, но с некой толикой попрошайничества. – Столько чайников еще нужно наклепать…

По толпе пробежала волна смеха; хай дал понять, что шутка услышана. Хешай-кво насупился больше прежнего.

— Кто будет представлять ваш Дом на переговорах? – спросил хай.

— Я, высочайший, – ответила девушка, делая шаг вперед. – Лиат Чокави, помощница Амат Кяан. Она просила меня заменить ее на время отъезда и провести эту сделку.

— Женщина, которую вы представляете, здесь присутствует?

Старый гальт скривился, но без колебаний ответил:

— Так точно, повелитель. Правда, она очень плохо владеет хайятским языком, но у нас есть переводчик на случай, если вы пожелаете с ней поговорить.

— Пожелаю, – сказал хай.

Взгляд Маати переметнулся в толпу, на молодую женщину в шелковом одеянии, которая вышла вперед, опираясь на локоть приятного круглолицего человека в простой темной одежде слуги. Глаза женщины были неестественно бледными, кожа – отталкивающе белой. Ее одежда была скроена так, чтобы прятать выступающий живот. Хешай напрягся и подался вперед со смешанным чувством на лице.

Островитянка поравнялась с гальтом и его юной помощницей, улыбнулась и кивнула им по указке толмача.

— Ты явилась сюда с просьбой о помощи, – произнес хай нараспев.

Женщина уставилась на него, как дитя на огонь. Маати показалось, будто она околдована. Переводчик что-то прошептал ей на ухо, и она на миг отвлеклась, чтобы ответить, но сразу продолжила разглядывать хая.

— Повелитель, – произнес переводчик, – моя госпожа, Мадж Тониаби из Ниппу, благодарит за великую честь быть представленной вам и за помощь в сей нелегкий час.

— Признаёшь ли ты Дом Вилсинов в качестве своих посредников передо мной? – спросил хай, словно женщина говорила сама за себя.

Последовало другое неслышное совещание, еще один беглый взгляд на переводчика и долгий – на хая. Говорила она тихо, так что Маати едва различал ее голос, но речь была быстрой и певучей.

— Признаёт, повелитель, – передал круглолицый.

— Отлично, – сказал хай. – Я принимаю предложенную цену и дарую Лиат Чокави право на собеседование с поэтом Хешаем для уточнения условий.

Переводчик и девушка согнулись в позе благодарности, после чего вся четверка просителей слилась с толпой. Хешай долго, со свистом выдохнул. Бессемянный сложил пальцы домиком и прижал к губам, пряча улыбку.

— Что ж, – проронил поэт, – теперь этого не избежать. А я-то надеялся…

Он умолк и всплеснул руками, словно отмахиваясь от мечты или прощаясь с возможностью все исправить. Маати снова заерзал на подушке, чтобы размять затекшую ногу. Слушания длились еще полторы ладони – прошение за прошением, – пока хай наконец не встал. Он принял позу официального закрытия церемонии и под традиционную флейту с барабаном удалился. За владыкой и лицом города потянулись советники, а за Хешаем – Маати. Впрочем, старший поэт следил за процессией лишь вполглаза. Поэты и андат прошли сквозь лес колонн к большой дубовой двери, а миновав ее, очутились в зале поменьше, похожем на огромный узел из коридоров и лестниц. На верхней галерее четверка рабов выводила нежную печальную мелодию. Хешай сел на низкую скамью, глядя перед собой. Бессемянный встал в нескольких шагах, сложил на груди руки и замер точно статуя. В воздухе повисло отчаяние.