Книга Злая: Детство, страница 107 – Грегори Магуайр

Как бы то ни было, Панци избежал наказания. А поскольку никто не поставил ему в вину разбитый сервиз, он смелеет. Все эти яркие кусочки цветной глазури, розовые, мягкие на вид сколы по краям черепков. Он отправляется на поиски ещё чего-нибудь, что можно сломать, испортить, разбить. И рискнуть по-крупному.

Сначала он просто бьёт сухой суковатой палкой кусты болотных томатов. Увлекательное зрелище: как лопаются краснеющие плоды, роняя на землю золотистые семена. Для каких-то откровенных плотских переживаний мальчик, пожалуй, слишком мал, но вид того, как тугая оболочка, расходясь, открывает сочную влажную сердцевину, – вполне зримая метафора не только для сексуального насилия, но и для насилия вообще.

То же самое и с птичьими яйцами. Они так и просятся, чтобы их разбили, иначе почему у них такие хрупкие скорлупки?

Но беда с томатами, яйцами, паутиной в том, что они не оказывают никакого сопротивления. Вот когда ножом, стащенным с кухни Лей, Панци перерезает плодоножку дыни и кромсает её на куски, чтобы их дочерна облепили муравьи, прежде чем вернётся бедолага-садовник и попытается спасти хоть что-то, – да, это приносит большее удовлетворение.

Но и его недостаточно.

Может, это тоже своего рода злое колдовство – доступное даже мальчишке. Портить вещи.

Отец погружён в раздумья. Няня, облюбовав самое удобное из плетёных кресел, часами сидит в нём со штопкой на коленях, изображая занятость. Лей в нарастающем отчаянии мечется туда-сюда. Сёстры увлечены своими делами вне дома. И вот Панци принимается сеять хаос: с таким вдохновением и точностью, что эта способность выглядит даром свыше. «Если Безымянный Бог не желает, чтобы я ломал засовы на козьем загоне, откуда у меня взялась такая мысль? Козы не против. Я освободитель, папа».

Но ему не приходится объясняться вслух. Козы, разбежавшиеся по округе, в одно утро портят десяток садов. Никто не видел Панци возле козьего загона. Может, воротца сами сломались? Нет: следы ножа на дереве выдают чей-то злой умысел.

Две козы, забредшие достаточно далеко от города, чтобы насладиться отдыхом на природе, попадаются там в чьи-то зубы поострее ножа Панци. Мальчик сам натыкается на их трупы. И мчится на площадь, чтобы сообщить печальную новость. Никто его не подозревает, да и в чём? Он же ребёнок. Да и следы на глотках коз явно оставили не его зубы.

Возможно, это отметины клыков Скийоти. Так, к слову.

Далее следуют новые пакости. Чью-то домашнюю кошку спустили в ведре в колодец. Кошка выжила, но характер у неё испортился. Четыре ярко-жёлтые птички каким-то образом угодили в сеть, и им свернули тонкие шеи. Из перьев, приклеенных рисовой пастой к стене амбара с рисом, складывается какое-то слово, но прочесть его никто не может, поскольку правописание, по всей видимости, не сильная сторона кровавого художника. Да и тельца мёртвых птиц, скорчившихся на земле с поджатыми когтистыми лапками, красноречиво говорят сами за себя.

Среди горожан нарастает ропот. Фрекс тоже слышит о волне злодеяний и даже упоминает этот всплеск вредительства в своей проповеди – как метафору ловких происков дьявола. Затем кто-то вламывается в дом Парииси Маани, отца Парииси Тоора. Портрет Первого Парииси, – по всем сохранившимся сведениям, дружелюбного и кроткого отца семейства, поборника приличий, – изуродован ножом. Из нарисованного лица вырезаны глазные яблоки, словно косточки из вишни. Это пробуждает в жителях Оввельса подозрение: не замешано ли тут колдовство? Что ещё может означать столь целенаправленный вандализм – похищение глаз давно умершего главы одной из правящих семей? Что будет дальше? Кто следующий? А что если дело не в редком портрете с глазами, а в глазах как таковых? Глаза мёртвых коз в конце концов достались воронам. Кому ещё нужны чужие глаза? Только ведьмам, чтобы подглядывать за людьми, именно поэтому ведьмы и держат ворон.