Книга Злая: Детство, страница 44 – Грегори Магуайр

Тело хоронят на кладбище, где обычно погребают местных, – тем самым освящая его по-своему. Уродливо рыдая крупными, вязкими, как воск, слезами, няня нанизывает на шнурки несколько Мелениных украшений: безделушки и пару колец. Их вешают на ветку, нависающую над могилой. Джунгли растут очень быстро, деревья бесконечно душат друг друга и возрождаются заново – без какого-либо знака могилу вскоре будет не найти.

Делить, по сути, больше нечего. Отдельные вещицы сразу оседают в карманах у няни: брошка из слоновой кости, пузырёк с зелёным снадобьем. Что ещё осталось? Пара пышных нарядов времён девичества Мелены – наверняка давно вышли из моды. И овальное зеркало в богато украшенной раме. Платья няня снова упихивает в сундук, укрывая зеркало – пусть подождёт своего часа. Может быть, Фрекс устроит аукцион, чтобы выручить средства на постройку святилища в честь Мелены.

Но Фрекс не намерен задерживаться здесь и возводить миссионерскую церковь. Невозможно точно установить, почему. Достаточно причин как увековечить это место, так и покинуть его. Не стоит задавать вопросов тому, кто мнит себя провидцем: всё равно ничего не поймёшь. Просветление избирательно. Чаще всего оно посещает лишь одну достойную душу.

Они упаковывают остатки провизии, разбирают палатки. Пеленают новорождённого. Он третий опавший лепесток розы – сердитый крикливый комок в хлопковом витом коконе. Няня укачивает его на руках, суетливо охая, и уже кажется, что он вопит изо всех сил, только чтобы его оставили в покое.

Фрекс даёт ему странное имя Панцирь Божий – возможно, в надежде, что младенец станет обителью для Безымянного Бога в этом грешном краю. Или что Безымянный Бог дарует мальчику защиту, которой теперь не даст ему мать. Позже они будут звать его Панци.

Интермедия

Дни бури и ненастья: много дней. Рис получается водянистым – в котёл без крышки льётся дождь. На берегу реки ютятся дрожащие крысы. В одной из заводей, в разливе ниже по течению, под самой поверхностью воды неистово вьются друг за дружкой речные угри. Эльфи носит плащ из непромокаемой парусины – из отрезанного куска от ненужной старой палатки. Она наблюдает. За ними. За всем.

Дни жаркого света, когда солнечные лучи пробиваются сквозь многослойные занавеси листвы. В просветах голубеют клочки неба, словно множество осколков безнадёжно разбитой синей глиняной тарелки.

Ночи полны долгого, протяжного воя – это вопят камышовые коты. Однажды в лагерь врывается волна лемуров с полосатыми хвостами; записные наглецы так и норовят утащить и облизать что-нибудь из кухонной утвари Буззи. Ещё все ночи напролёт слышны высокие призрачные славословия джунглевых сов. На рассвете налетают мошки, в полдень – мухи, в сумерках оживляются комары, а в полночь появляется настырное жалящее насекомое, похожее на микроскопического скорпиона. Миссионеры уже привыкли спать под белыми сетками, подвешенными к крюку на балке каждой палатки.

«Я в коконе, – думает Эльфи, лёжа в темноте с закрытыми глазами, прислушиваясь к игре жизни и смерти в джунглях. – Я в коконе, но так будет не всегда».

Ночью все кошки серы, гласит пословица. И зелёных детей в темноте не бывает.

Все дети во сне кажутся невинными. Но Эльфи часто бодрствует по ночам.

В какую-то очередную бессонную ночь в белом муслиновом конусе она, мокрая от пота, кое-как собирает свои воспоминания и начинает раскладывать их по порядку.