Книга Злая. Сказка о ведьме Запада, страница 130 – Грегори Магуайр

— Ага, вот и прозвучало слово, которое я никак не ожидал услышать из твоих уст.

— Отрицание? Грех?

— Нет. «Мы».

— Не понимаю, почему…

— Независимая бунтарка из Крейг-Холла вдруг становится частью сообщества? Верным товарищем? Командным игроком? Наша бывшая Мисс Одинокая Одиночка?

— Ты не так понял. Есть борьба, но нет зачинщиков, есть игра, но нет игроков. У меня нет соратников. У меня нет никакого «я». Впрочем, его и не было, но это неважно. Я всего лишь мышца в более крупном организме.

— Ха! Ты, самая отдельная, самая независимая, самая… настоящая…

— Как и все остальные, ты говоришь исключительно о моей внешности. И издеваешься надо мной.

— Я обожаю твою внешность и отдаю себе в этом отчёт. Фея!

В тот день они расстались в напряжённом молчании, а вечер Фиеро провёл в игорном зале, оставив там кучу денег.

* * *

На следующий раз, придя к Эльфабе, Фиеро принёс три зелёные свечи и три золотые и украсил её комнату к Лурлинским святкам.

— Я не отмечаю религиозные праздники, – сказала она.

Однако всё же смягчилась и добавила:

— Хотя они красивые.

— У тебя нет души! – в шутку воскликнул он.

— Ты прав, – ответила она на удивление серьёзно. – Не думала, что это так заметно.

— Ты просто играешь словами.

— Нет, – возразила Эльфаба. – Какие есть доказательства существования у меня души?

— Как же ты можешь обладать совестью, если у тебя нет души? – спросил Фиеро, сам того не желая. На деле он хотел сохранить лёгкость, вернуться на твёрдую землю после их последней моральной схватки и отчуждения.

— Как птица кормит своих птенцов, если у неё нет осознания «до» и «после»? Совесть, Фьеро, мой герой, это всего лишь сознание в другом измерении – во времени. То, что ты называешь совестью, я предпочитаю называть инстинктом. Птицы кормят птенцов, не понимая зачем, не стеная о том, что всё живое смертно, плак-плак. Я выполняю свою работу с той же мотивацией: что-то изнутри влечёт меня к пище, справедливости и безопасности. Я всего лишь животное, бегущее вместе с табуном, не больше. Лист на дереве, который забудут.

— Раз уж твоя работа – терроризм, это наиболее радикальный довод в пользу преступления, какой я когда-либо слышал. Ты полностью отказываешься от личной ответственности. Это ничуть не лучше, чем те, кто жертвует своей собственной волей, утопая в мрачных трясинах непостижимой воли какого-то безымянного бога. Ниспровергая идею личности, ты также отвергаешь идею личной ответственности.

— Что хуже, Фиеро? Подавить идею личности в себе или подавлять других живых существ – пытками, тюрьмой, голодом? Смотри: будешь ли ты переживать о спасении единственного ценного сентиментального портрета в музее изящных искусств, если весь город охвачен пожаром и живые люди гибнут в огне? Надо хоть немного знать меру!

— Но даже случайный невинный свидетель – допустим, назойливая светская дама – это живой человек, а не портрет. Твоя метафора искажает суть и обесценивает важные вещи, это слепое оправдание преступления.

— Светская дама сама выбрала выставлять себя напоказ, словно живой портрет. Значит, так её и следует воспринимать. Это её удел. А отрицать это – вот твоя склонность ко злу, если возвращаться к тому разговору. Я считаю так: да, нужно спасти невинного свидетеля, если можешь, даже если это светская дама или капитан промышленности, наживающийся на репрессиях, но ни в коем случае не за счёт других, более настоящих людей. А если спасти нельзя – значит, нельзя. Всё имеет свою цену.