Книга Последний на курсе, страница 75 – Алекс Эвейкин

Возраст смерти у каждого узла читался, как кольца на пне: этот снят годы назад, этот — прошлой зимой. А у южной лестницы я нашёл узел, которого неделю назад ещё не трогали. Свежий. Он вёл работу сейчас, ночами, пока я ощупывал город днём. Я ходил по мастерской, из которой мастер не выходил, и каждая моя ночь ожидания была его рабочей.

Я мог бы догадаться раньше. Самая древняя кладка, самый мощный узел, место, где город начинался до башни Веретена и управы, — конечно, замок был там. Старуха с вязаньем сидела на нём всю жизнь и пела про семь поясов, не зная, что сидит на их застёжке.

Или зная так, как знают старые песни: не словами, а тем, что их почему-то всё ещё поют.

В то утро Мира ела крупу медленно, с таким видом, будто каждую ложку можно допросить отдельно и она сдаст меня с головой. На подоконнике лежал её недоплетённый кожаный шнурок к оберегу — три ровные пряди и четвёртая, ещё не начатая. Я сам положил его туда вечером, чтобы не забыть. Теперь он торчал перед глазами, как расписка.

— Я сегодня поздно, — сказал я. — Не жди к обеду. Дверь запри.

— Ты каждый день поздно, — сказала она. — И каждый день про дверь, будто я маленькая.

— Ты и есть маленькая.

Мира посмотрела так, что маленькими в комнате сделались все остальные предметы.

— Я умею гасить совсем. Маленькие так не умеют. — Она соскребла с края миски приставшую крупинку и добавила уже тише: — Ты последнее время прощаешься каждое утро. Перестань. Мне не нравится.

Я чуть не сел обратно.

Она не знала, что говорит. Она вообще ничего не знала, я для того и старался: чтобы она не знала про Заводь, про поклон со стены, про мёртвые пояса под нашими ногами. Но Мира умела попадать пальцем в синяк даже через одежду.

Я обнял её одной рукой, второй придержал миску, которую она упрямо не выпускала.

— Не прощаюсь, — сказал я ей в макушку. От неё пахло сном, дымом от печки и тем мылом, которое она лила щедро, будто у нас в доме стояла целая бочка. — Вернусь. Вечером доплету шнурок.

— Обещаешь?

Тут надо было промолчать. Или сказать: постараюсь. Или хотя бы отвернуться к печи.

— Обещаю.

В глаза я ей врал редко. В тот раз соврал — и до сих пор не знаю, враньё это было или нет. В каком-то смысле я ведь вправду вернулся. Только не в тот вечер. И не таким.

Тойну я сказал, что пойду к Кривому колодцу читать кладку. Это была правда, моя любимая половина лжи. Про ход вниз я не сказал, хотя уже видел его по следам у сруба и знал, что полезу.

Старик держал в зубах медную скобу и правил на верстаке крошечную петлю для детского светоча. Когда я произнёс «Кривой колодец», скоба тихо щёлкнула о стол.

— Один не лезь, — проворчал он, не глядя. — Слышишь, Вереск? Найдёшь что — назад ко мне. Думаем вдвоём. Не геройствуй. Геройствуют те, у кого есть запас. У тебя запаса нет.

— Не буду, — сказал я.

Тойн наконец поднял глаза. Очень старые глаза у него были в такие минуты — старее всякого возраста: он слишком хорошо знал цену словам учеников перед глупостью.

— Мальчик.

— Я правда вернусь, если найду что-то серьёзное.

Вот тут ложь стала чище, почти прозрачной: я сам не знал, что сочту серьёзным. Иногда человеку достаточно оставить себе щёлку в формулировке, и через эту щёлку он потом пролезает целиком. Я пошёл лезть один.