Книга Волны и джунгли, страница 145 – Джин Родман Вулф

— Ты был прав, – повернув ко мне голову так, что ее теплое дыхание защекотало ухо, прошептала Взморник. – Теперь мне тоже есть что сказать. Можно?

— Конечно.

— Хорошо, только ты сначала закончи. Ты ведь назад не повернешь, я знаю. Не повернешь, что бы ни говорил.

Сдержать рвавшегося из груди вздоха я не сумел.

— О том, что я дурень, сказано уже было. Слово дано, а стало быть… Но тебе-то вовсе не обязательно лететь со мной. Посадочная шлюпка из Пахароку, скорее всего, взорвется, как только тамошние поселенцы попробуют отправить ее в полет. Все на борту погибнут, и тебе, думаю, незачем присоединяться к нам.

— Ты еще что-нибудь, прежде чем лечь спать, сказать хочешь, или теперь моя очередь?

— У меня почти все. В-четвертых и в последних, ты здесь, на шлюпе, не пленница.

Тут мне вспомнился летун по имени Шкиехаан и слова, сказанные ему Шелком, после того как Чистик вызволил Шкиехаана из Хузгадо, и, конечно, как мы с Крапивой воссоздавали их разговор в нашей книге.

— Ты – моя гостья, пускай хозяин и принимает тебя хуже некуда. Хочешь уйти – пожалуйста. Хоть сейчас. Либо когда придем в Пахароку или любое другое поселение.

На этом я умолк.

— Ты, Бивень, ждешь, что я опять прыгну в море? – спустя какое-то время пробормотала она.

— Да, – подтвердил я.

— Прыгать в море я пока не собираюсь, и теперь моя очередь говорить. Пока ты спал, я старалась забыть…

— И, по-моему, упрекнуть тебя не в чем.

— Нет, не то, что ты думаешь. Забыть я старалась воду и все, что в ней делала. Всякий раз, как вспомню что-нибудь из случившегося там, думаю о случившемся с тех пор, как я здесь, с тобой, о какой-нибудь мелочи или о твоих словах, и заменяю одно другим.

Мне в подобное не поверилось сразу и не верится до сих пор.

— И получается?

— Еще как! – горячо подтвердила Взморник. – И у тебя получится.

Высказанные вслух мои сомнения на сей счет явно пришлись бы некстати.

— Это первое, что мне хотелось сказать. Вот, говорю. Зря ты подумал, будто я злилась или боялась. Зря. Я вспоминала и забывала.

На протяжении полудюжины мягких, неспешных покачиваний шлюпа она не сказала больше ни слова.

— Второе: я – одна из вас. Как ты и этот мальчишка, хотя он мне вовсе не по душе.

— То есть человеческое существо?

— Да. Я – женщина людского рода. А другие бывают? Вот, например, Малыш. Для него женщины есть?

— Гуски. Самки гуса. Не женщины.

— Ну, значит, я – женщина. Такая же, как твоя Крапива, или Тамаринд, о которой ты иногда поминаешь. Да, женщина… только не умею ей быть.

Я принялся объяснять, что помогу ей всем, чем сумею, однако учиться ей было бы куда лучше на примере настоящей женщины. Вот, например, будь с нами Крапива…

— Я учусь у тебя.

Возможно, подходящий ответ на сей случай и существует, но в то время мне такового в голову не пришло и сейчас, честно сказать, не приходит тоже.

— Ты называл себя дурнем, ввязавшимся в дурацкую затею.

Прозвучало это в точности как обвинение.

— Да, называл.

— Но ты вовсе не глуп, и я могу это доказать. А после поплаваю. Значит, людям, пославшим тебя за тем добрым человеком, Шелком, он здесь на самом деле не нужен? Так ведь ты только что говорил?

— Именно, поскольку уверен: так оно и есть. По-моему, я понимал это с самого начала, отправляясь в плавание, только не мог заставить себя признаться в том кому-либо… даже себе.