Книга Волны и джунгли, страница 245 – Джин Родман Вулф

— Так он стрелять в тебя собирался? – уточняю я. – Тебе первым выстрелить пришлось?

А Мано молчит. Только головой качает.

— Расскажу об этом майору, назначенному в судьи, – говорю ему. – Ты же всем по сердцу, и штурмовик ты, все знают, хороший. Ребята с этим майором уже говорили, да и он тоже о вас с братом слыхал. Сам, конечно, отнекивается, но что-то да должен был слышать. Поселение тут малолюдное, всякий у всех если не на виду, так на слуху.

— Нет, – говорит Мано.

— Ну как так «нет»? – говорю. – Вот ты устал, в голове только одно: поскорей бы вернуться к себе в кантонмент да спать улечься. Вот к тебе смена идет, а это он. Видишь ты его лицо, взгляд, поднимает он пулевое ружье, чтоб в тебя выстрелить… потому и пришлось тебе его пристрелить.

— Нет, капитан, – отвечает Мано, – это ж обман выйдет. Боги обман от правды отличат сразу, да и судья тоже.

Оставил я его в покое, ушел, и тут является ко мне мой сержант: он, дескать, ружья обоих осмотрел. Из ружья Вольто стреляли: и пороховой гарью до сих пор пахнет, и даже гильза пустая осталась в патроннике, а ружье Мано чистое.

— Майору докладывать? – спрашивает.

— А как же, – отвечаю, – конечно докладывать: вдруг позже наружу выплывет?

Возвращаюсь обратно к Мано и говорю:

— Зачем ты оружием с ним поменялся? Скверная выходит картина.

— Я, – говорит, – не менялся.

Тут-то он и рассказал мне все до конца. Подходит брат поближе, чтоб Мано его видел как следует, направляет ствол пулевого ружья себе в грудь…

— Руки-то у него, – поясняет Мано, – вон длинные какие. Я даже не думал, что у него получится, что сможет он дотянуться до спуска. Засмеялся… до самой смерти себе не прощу! Поднял я его на смех, вот ему и хватило духу нажать на спуск.

Похоронить Вольто мы еще не успели, а погиб он так давно, что окоченение успело пройти. Взял я его пулевое ружье, приставил к груди и вытянул руку покойного как можно дальше. Ружье ему досталось короткоствольное, а сам он был высок ростом и длиннорук. И дотянуться до спуска, приставив ствол к груди, как оказалось, вполне смог бы.

Так Мано и сказал на суде майору, а я его поддержал. Против нас выступила дюжина человек, сказавших, что братья между собой враждовали смертельно. Каждый по многу раз грозил прикончить другого. Да, Мано им нравился, и говорить так никому не хотелось, но куда денешься, если это правда, а они под присягой? Майор рассудил, что дело проще простого, и велел мне повесить Мано.

Ну а как раз на следующий день мы узнали, что войне еще не конец. С ростенью по нам ударили силы Полисо. Повешенье я отложил. Нет, не в надежде спасти Мано – просто свободных людей под рукой не нашлось. Два дня продержали нас в окружении… настолько худо мне не было с тех самых пор, как погибла Дзитта. Мы думали, там нас всех и положат, но биться собирались до конца. Однако если уж биться до конца, так лучше не до своего – до вражеского. Послать бы нам весточку в Бланко с просьбой о подкреплении, да обложили нас намертво, плечом к плечу вокруг наших позиций торчат. Как миновать окружение, никто из наших не видит.

Пошел я тогда к майору.

— У меня тот человек, застреливший брата, до сих пор под замком, – говорю (спорить с такими людьми, если уж примут решение, без толку). – Позволь его выпустить и отправить к своим с письмом. Убьют его – нам грязной работы меньше. Сумеет пробраться, значит, заслужит помилование.