Книга Волны и джунгли, страница 398 – Джин Родман Вулф

— Что бы они ни болтали, человек он хороший.

— Так и есть. Кстати, я позабыл упомянуть соседскую зависть, один из главных недостатков богатства, хотя отнюдь не единственный. Нет, я вовсе не утверждаю, что в бедности ему жилось бы лучше, радостнее, хотя многие с этим не согласятся. Просто хочу отметить: разница в уровне жизни между ним и соседями не слишком значительна, что бы ни думала на сей счет та или другая сторона.

— Ага… кажется, понимаю.

— Примерно так же обстоит дело и с внутренними ипостасями. Когда умирает ребенок, мы скорбим, плачем, рвем на себе одежды и волосы, однако внутренняя ипостась ребенка в большинстве случаев намного превосходит нашу. Если дитя умирает совсем маленьким, во всех. Чем дольше живешь, тем труднее сохранить внутреннюю ипостась в прежнем виде… тем трудней уживаться с самим собой. К примеру, мне пришлось столкнуться с такими трудностями, что я не рискну утверждать, будто преуспел в этом.

— Шелк… Хор-роший! – заверил меня Орев.

— И птичка тоже хороший, – с улыбкой ответил я.

— Шелк? Это и есть твое настоящее имя? И книжка та – про тебя?

— Едва ли.

Мора в изумлении подняла брови и отвела взгляд в сторону.

— Перед вашим с мужем приездом я созвал к себе весь наш отряд. Ну и тесно здесь стало! Сама видела.

— Еще бы!

— Комнат просторнее в этом домишке нет. Прочие только хуже, теснее, а выходить наружу мне, пожалуй, не стоит еще день или два. Живут здесь старуха и женщина помоложе. К обеим можно обращаться «Джали». Не сделаешь ли ты, Мора, мне одно одолжение?

— Конечно! Ты для меня вон сколько всякого сделал, да и уродовать внутреннюю ипостась как-то не хочется. Что тебе нужно?

— Из чистого любопытства: а внешнюю ты до сих пор полагаешь уродливой?

Мора отрицательно качнула головой.

— Эко говорит, я красивая. Конечно, неправда это: красивой мне в жизни не стать, но похудеть я в отлучке уже успела неплохо, заметил?

Я кивнул.

— Надо бы еще веса сбросить. Я постараюсь. Ясное дело, с Тордой мне не равняться, как ни старайся, однако и с лицом, и с одеждой кое-что сделать можно, – деловито заметила Мора, коснувшись свободной шелковой блузы, – и тут я своего не упущу.

— Еще год-другой, и Торде придется с прискорбием признаться – если не вслух, то хотя бы самой себе, – что ей никогда не сравниться с тобою ни внешностью, ни разговором, ни манерой держаться.

— Спасибо на добром слове. Так что там насчет одолжения?

— Понимаешь, совещание хотелось бы возобновить, но ограничив число присутствующих. Будь добра, приведи сюда любую из двух Джали, но не обеих.

— Ладно.

— И, полагаю, всех троих пленников, а значит, и штурмовика, стерегущего их. И еще дюко Сфидо, рядового Куойо и твоего мужа. Тебе самой тоже буду рад. Помнится, ты изъявляла желание, и если не передумала…

— Нет, вовсе нет. Спасибо.

— Птичка… тут? – спросил Орев, едва она вышла. – Шелк… Хор-роший!

— Очевидно, что я собираюсь предпринять… или, по крайней мере, попробовать, ты уже знаешь. Вот только одобряешь ли?

— Шелк… Хор-роший! – повторил Орев.

Первым на зов явился Шкура. Я объяснил ему: поскольку-де стул в комнате только один, его нужно оставить дочери генерала Инклито, а он может сесть ко мне на кровать или, если так больше нравится, на пол.

Шкура покачал головой.

— Хозяйка ведь тоже придет? Она вроде ее искала.