Книга Корпус тайных наук, страница 139 – Саша Мирович

— Который Феде, может быть, и не сдать было бы! – яростно вступил Алексис, тоже шагая вперед. – Вы же всё видели, всё знаете! Это ведь могло обернуться не только его провалом, но и ударом по Корпусу, если бы на экзамене что-то случилось, как тогда, на алхимии. А мы не могли допустить, чтобы и он, и мы все потеряли, если Корпус закроют!

Витольд никогда раньше не слышал, чтобы Алексис – шальной, бесшабашный, с тысячей идей на секунду времени Алексис! – срывался на такой отчаянный, жалобный тон. Обернувшись на друга, он увидел боль в его глазах, и сердце мигом отозвалось сочувствием.

Что до Василия Федоровича, то на несколько мгновений, пока он слушал Алексиса и самого Витольда, его лицо смягчилось, но вскоре ожесточилось вновь.

— И именно поэтому вы решили без преподавателей, в одиночку, самостоятельно доработав, не оценив угрозы, провести ритуал с непредсказуемыми последствиями?! – рявкнул он так, что остатки стекол в окнах задрожали. – А вы не подумали, что могли убить своего друга?! Или разнести тут все в каменную пыль и кровавые ошметки?! А вы знаете, что государь сейчас в Ораниенбауме, в четверти часа пешком от вашего… эксперимента?! Наконец, что весь Корпус, от доктора Шлегеля до Адама Николаевича и меня, занят изучением того, что неладно с господином Лорингофеном и как ему помочь? Об этом обо всем вы не подумали?!

Стало тихо-тихо, как глубокой летней ночью. Тося охнул и тихо сел к Феде на кровать. Митя побледнел, будто и не выздоравливал вовсе. Елецкий кусал губы, Жанно, хмурясь, опустил глаза. Сам Витольд не мог найти слов. Зато их нашел Алексис, которого, кажется, даже такое положение дел не могло лишить дара речи:

— Вы… вы были заняты изучением?.. – слабо спросил он, и глаза его повлажнели. Сейчас, когда наконец померкло сияние в окнах, в свете нескольких догорающих свечей он показался меньше и младше обычного.

— Amor sciendi – «любовь к знанию», господин Полев. Официальный девиз Корпуса, – жестко произнес Василий Федорович. – Вот только невозможно любить знание, если ты в ужасе от собственной силы и ее проявлений и от того, чем стремление к знанию может обернуться. Лорингофен был именно что в ужасе, – он посмотрел на Федю с болью и едва ли не отеческим сочувствием. – Разумеется, мы нашли бы средство исцелить его надломленную чародейскую силу, а теперь… – Василий Федорович устало прошелся ладонью по лицу, потом посмотрел на Соболевского: – Адам Николаевич, что Лорингофен? Шансы есть?

От этого «шансы есть» Витольда будто ледяной водой окатило: они что же, думают, что Федя может не очнуться? Что его, Витольда, ритуал нанес ему неисцелимую рану? Матерь божья, а что, если так и есть?.. Чувствуя, как пережимает горло, он вместе со всеми поднял взгляд на Соболевского. Тот пощупал Феде лоб и спокойно посмотрел на директора:

— Жара нет, сердце бьется ровно. Полагаю, он переживает последствия магического потрясения, но скоро очнется. – Соболевский еще раз бегло проверил пульс и отпустил руку Феди. – Об остальном можно будет говорить уже только после того, как это произойдет, – он явно хотел добавить еще что-то, но тут в дверь лазарета яростно забарабанили.

— Да кого там еще… – пробурчал Василий Федорович. – Войдите!

На пороге появился один из дядек, встрепанный, перепуганный и, похоже, изрядно растерянный. Обежав взглядом комнату и всех в ней собравшихся, он уставился на директора, а потом одним духом выпалил: