Книга Корпус тайных наук, страница 140 – Саша Мирович

— Василий Федорыч, там… гвардейцы! Из дворца пришли! Вот сию секунду, и я сразу побежал, – он наконец выдохнул.

Директор с Соболевским переглянулись, а Витольд почувствовал, как холод, который он недавно почувствовал внутри, стремительно превращается в настоящую глыбу льда. Явление гвардейцев, еще и когда император здесь, – это так плохо, что и сказать-то страшно! А Федя как же? Очнется он, а тут такое…

— Час от часу не легче, тьфу, – вздохнул Василий Федорович. – Степан, беги назад, скажи, что я сейчас буду и…

— Так не все это, ваша милость, – робко произнес дядька, поглядывая исподлобья.

— Не все?! – рявкнул Василий Федорович так, будто это бедный Степан виноват в плохих новостях.

— Не все, Василий Федорыч, – тот только голову в плечи втянул. – Ореста вашего во дворе без чувств нашли, вот аккурат под окнами лазарета.

Ореста Витольд хорошо запомнил еще с их ночи жжёнки: улыбчивый, услужливый, совсем не похожий на обычного крепостного слугу директора, с готовностью общался с ними, каждую возможность использовал, чтобы задать вопрос-другой, и с легкостью согласился помочь в незаконной добыче водки. Неужели и он пострадал из-за всего этого?

— Так. Ладно, – Василий Федорович на секунду сжал пальцами переносицу, потом посмотрел на всех по очереди. – Степан, гвардейцам передать, что я сейчас буду, Ореста перенести ко мне во флигель.

Дядька глубоко поклонился и умчался выполнять.

— Вы все, – ученикам достался быстрый, суровый взгляд, – по комнатам, немедля. Вас, Тулупов, тоже касается. О случившемся никому ни слова. Да, Озерцев, вы, пока суд да дело, останьтесь с другом, я наслышан о ваших целительских успехах, а Лорингофену нужен присмотр. Вызовут доктора Шлегеля – тоже отправитесь к себе. Адам Николаевич, – он встретился взглядом с Соболевским. – Вы – со мной, вы мне понадобитесь. Все остальное – завтра утром. – Василий Федорович уже сделал несколько шагов к выходу, но приостановился и обернулся на остающихся и тихо прибавил: – Озерцев, Ховрин, не ожидал от вас. От вас, Елецкий, по чести говоря, тоже. – На этом директор вышел из комнаты.

Когда Соболевский, передав Федю Тосиным заботам, направился следом, Елецкий внезапно ожил, поднял взгляд и схватил профессора за рукав сюртука.

— Адам Николаевич, я… я могу что-нибудь сделать? – он так искательно смотрел Соболевскому в лицо, что Витольду захотелось непонятно как, но кинуться на помощь.

Серые глаза Соболевского, казавшиеся сейчас необычно холодными, недобро вспыхнули. Деликатно освободившись, он покачал головой:

— Боюсь, Елецкий, вы все уже сделали. – Он помедлил, кажется, собираясь, что-то прибавить, но в итоге сказал только: – Что ж, должно быть, так решила ваша совесть.

С этими словами Соболевский тоже покинул лазарет. Тулупов, явно не желая выслушивать далеко не дружеские вопросы и отвечать на них, торопливо последовал за ним.

Дверь закрылась, наступила тишина. Участники ритуала остались одни. Орган больше не гремел у Витольда в голове.

Нужно успокоиться. Нужно обязательно успокоиться. Досчитать до десяти. Или до двадцати. Или как-нибудь проветриться. Да, точно, это должно помочь.

Перестав метаться по тесной комнате, Александр шагнул к окну, с усилием распахнул его и высунул голову в черную ноябрьскую ночь. Потянуло холодом и осенней сыростью, налетел промозглый ветер, моментально забравшийся за ворот сюртука. Это заставило передернуться, немного отрезвило, но унять тревогу не помогло.