Книга Трофей из преисподней, страница 75 – Александр Тамоников

Снизу, из карьера, еще долго доносились редкие выстрелы. Потом стихли и они. Воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь натужным лаем собак и грубым смехом немцев, убирающих оружие. Оперативники лежали, не в силах пошевелиться, прикованные к земле свидетельством чудовищного, немыслимого зверства. Они были солдатами, они видели смерть, но это была не война. Это был конвейер смерти, холодный, расчетливый ад, разверзшийся после ясного августовского дня в донской степи.

Буторин первым поднял голову. Его лицо было серым, как пепел.

— Ползем назад. — Его голос был глухим и безжизненным. — Запомним это. Запомним всё. И живыми дойдем. Чтобы рассказать.

Они поползли прочь от этого места, от этого смрада смерти и пороха. Они уползали, и каждый знал, что этот день, этот час, этот запах смерти, крови невинных навсегда останется в них незаживающей раной, самым страшным уроком, напоминающим о том, с кем они воюют. И за что.

— Мне кажется, я вижу Волгу, — стоя с биноклем на холме, заявил Сосновский. — Или это воздух так струится и кажется водой.

— Может, и воздух. — Коган старательно перематывал портянку. — А может, и не мираж. До Волги всего около тридцати километров. Что там в округе делается? Немцев не видно?

— Нет, на дорогах никого, хотя я и дорог тут не вижу. А вот что я вижу, так это какую-то деревушку, хуторок какой-то. Рефлекс — видишь жилье, сразу жрать хочется. Понимаешь, что фашисты всех обобрали до нитки. Сами видели, как они села грабят. А все равно рефлекс остался. Так и кажется, что из трубы дымок завьется, пирожками запахнет.

— Может, замолчишь уже, — простонал Буторин. — От твоих фантазий пустой желудок в трубочку сворачивается.

— Молчу, — примирительно поднял руки Сосновский. — Молчу, как статуя.

Балагурил Михаил не случайно. Он пытался подавить страшные воспоминания. Уныние от увиденного в кратере рядом с веткой железной дороги оставило тягостное впечатление у всех. И тем более что они ничем не могли помочь этим людям. Только если открыть огонь и умереть рядом с ними. Но и после ряда шуток, которые он отпускал, на душе легче не становилось.

— Маршрут такой, — заговорил Сосновский уже серьезно. — Спускаемся в балку, обходим стороной хутор, а потом вдоль речушки до самой Волги, если получится. Обычно в пойме рек и растительность погуще, и рельеф посложнее. Если что, есть где спрятаться. Может, удастся рыбы наловить.

— Ладно, видно будет, — отозвался Буторин.

— Мы в экспедиции рубашкой ловили, — неожиданно вставил Витольд. — Кажется, помню, как именно. Можем попробовать.

— Ага, заодно и рубашки постираем, — хмыкнул Коган. — А то сейчас от нашего запаха вся рыба разбежится по реке.

Они шли около часа уже по самой балке, озираясь и стараясь держаться поближе к невысоким деревцам, которыми балка поросла. Но ниже было видно, что растительность будет гуще, деревья повыше. И в этот момент все услышали звук мотоциклетных моторов. Коган, идя впереди, снова поднял руку и прислушался. Велев всем замереть и опуститься на землю, он прошел немного вперед и снова прислушался.

— Там дальше и в стороне, — сказал он, вернувшись к товарищам. — Один или два мотоцикла. Пока не опасно. Пошли.

Но чем дальше оперативники шли, тем громче слышался звук моторов. В балке, глубоко врезавшейся в рыжую от солнца землю, еще сохранялась ночная прохлада, пахло сухим ковылем и нагретым камнем. Именно сюда собирать хворост для растопки пришли две хуторские девушки. Одна невысокая худенькая, другая крупная, с красивой фигурой — настоящая донская казачка. Их платки были белыми пятнами в серо-зеленом мареве балки. И Коган сразу увидел девушек, обратил внимание, как они мечутся. И только потом Борис понял, что происходит. Когда оперативники услышали, как внезапно тишину разорвал утробный гул мотоциклетных моторов, с обрыва, поднимая тучи пыли, скатились два «цундаппа». А на них четверо немцев в запыленных мундирах. Увидев девушек, они радостно закричали от возбуждения. Две бабы! Начальство далеко, кругом ни души.