Книга Аничкина иколе, страница 49 – Евгения Якушина

— Не выносим ты, Белецкий, иной раз! Я ж тебе серьёзно!

— И я серьёзно, Дмитрий Николаевич. Утро вечера мудренее.

— Это у кого как. Вот послушай и скажи, что думаешь.

— Извольте.

— Если шантаж связан с похищением, история началась не менее месяца назад. Почему так долго? При наличии соучастника в школе, похитить ребёнка труда не составляет. Никакого особого плана не нужно. Только риск разоблачения увеличивается.

— Может они ждали чего-то, не относящегося к школе? Каких-то событий. Приезда какого-то лица. Отплытия корабля. Да мало ли?

— Допустим. Похититель чего-то выжидает. В это время кто-то узнаёт про его планы и начинает его шантажировать. И злоумышленник, вместо того, чтобы сразу разделаться с шантажистом, ведется на шантаж.

— Это совсем просто, Дмитрий Николаевич! Он не хотел привлекать к школе внимание полиции, чтобы та не помешала его планам.

— В принципе, разумно… Как ты думаешь, шантажистом был Тарануха?

— Очень похоже, что так. Сложно допустить, что человек, промышляющий шантажом, убил свою жертву, да ещё таким изуверским способом. И потом этот язык! Наказание за болтливость.

— Мне не дает покоя мысль, что язык мог быть посланием кому-то ещё. Если так, то сколько же человек во всё это замешано?

— Я как раз думаю, что язык – никакое не послание, а что-то типа подписи или знака отличительного. Эти анархисты страсть как к театральным эффектам склонны… А как вы думаете, Абашева тоже имела отношение к шантажу? Брошка вполне могла быть платой за молчание.

— Не складывается, Белецкий. Будь Абашева шантажисткой или соучастником похищения, зачем бы она пришла к Беловой за объяснениями? С ней вообще вопросов много. Что искали в её комнате? Каковы обстоятельства её гибели?

— Дмитрий Николаевич, вы загнали меня в угол! Я мог бы выдвинуть десяток версий, но на каждую из них найдется столько же возражений.

— Бог с ними, с возражениями! Излагай свои версии.

Но Белецкий излагать версии не стал. Взглянув куда-то через плечо Дмитрию Николаевичу, он неожиданно заявил:

— Отложим до завтра. Я, пожалуй, пойду спать. Доброй ночи!

С этими словами он без всяких объяснений сгрёб рисунки Руднева и поспешно направился прочь из беседки.

Дмитрий Николаевич растеряно взглянул вслед другу и уж было собрался последовать за ним, но его остановил тихий мелодичный голос.

— Я вам не помешала, Дмитрий Николаевич?

Руднев обернулся. За его спиной подле беседки стояла Волжина.

— Что вы! Напротив, я очень рад вас видеть!

Руднев встал и подал Анастасии Аркадьевне руку, помогая подняться по стертым от времени ступеням.

— Такой ужасный день, – тихо проговорила Волжина, устало опускаясь на скамью.

Дмитрий Николаевич присел рядом.

— День и впрямь был страшным, но вам не следует на этом сосредотачиваться, Анастасия Аркадьевна. Нужно отвлечься, иначе такое сложно пережить.

— Отвлечься? Да как же тут отвлечешься?

— Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем… Например, о литературе. Вот вы сейчас что читаете?

— Ивана Панаева. «Львы в провинции»… Вы удивлены, Дмитрий Николаевич?

— Немного. Не думал, что вы любите прозу в жанре социального реализма.

— А что читаете вы, Дмитрий Николаевич? Кретьена де Труа?

Руднев рассмеялся.

— Нет! Де Труа я прочёл в детстве. И зря вы думаете, что раз я приверженец романтического течения в живописи, то и серьёзной литературы не читаю. Я, например, очень люблю Достоевского.