Книга Аничкина иколе, страница 63 – Евгения Якушина

Пока заботами друга Дмитрий Николаевич был приведен в более-менее божеский вид, дурман у него практически выветрился, а от крепкого сладкого чая, который принёс ему Белецкий в огромной чашке с вензелем патронессы Аничкиной иколе императрицы Марии Федоровны, головная боль тоже начала проходить.

Было около десяти. Друзья расположились в комнате Белецкого среди коробок и папок, и оживший Руднев подробно рассказал о своих приключениях.

— Эта какая-то нелепица, – заявил Белецкий, выслушав Дмитрия Николаевича до конца. – Во всём этом нет никакого смысла..! Вы уверены, что это были сербы?

— По крайней мере, их язык был славянским, и они не стали возражать, когда я предположил, что это сербский. К тому же все их вопросы сводились к Карагеоргиевичам и этой чёртовой «Чёрной руке».

— Почему они тогда оставили вас в живых?

— Ты как будто не доволен этим?

— Das ist nicht witzig..! (нем. Это не смешно..!) Я не понимаю, как эти сербы так дерзко совершили ваше похищение средь бела дня на глазах у десятка прохожих!

— Так я же сам сел в их карету…

— Но почему в карете оказались сербские террористы, а не агенты господина Ярцева?! Записка, которую вы получили, точно была от Алексея Петровича?

— Белецкий, я уверен, что она написана его рукой. Можешь не сомневаться! Хочешь, сам сравни с почерком его пометок в документах, что он прислал. Записка в кармане моего пиджака.

— В ваших карманах не было ничего, кроме часов, портмоне и платка, – возразил Белецкий.

— А балканские карбонарии – благородные люди! – усмехнулся Руднев. – Побили меня, но не обчистили!

Белецкий сердито пробормотал какое-то непереводимое немецкое ругательство.

— Если записка была от Ярцева, – после продолжал настаивать он, – то где была его карета? И почему вместе с очередными пятью коробками дел он прислал вот это?

Белецкий протянул Дмитрию Николаевичу вдвое сложенный лист, на котором рукой Ярцева было написано: «Дмитрий Николаевич, это всё, что есть в наших архивах по сербскому следу. Приезжайте завтра к полудню на Екатерининский канал. Нужно кое-что обсудить А.П.»

— Ничего не понимаю! – признался Руднев. – Знаешь, Белецкий, я начинаю сомневаться в том, что произошедшее со мной имело место быть! Может, мне всё это привиделось? А?

— Не сомневайтесь, Дмитрий Николаевич, – успокоил его Белецкий. – У вас ссадины и синяки, и руки ободраны на запястьях. Всё в соответствии с вашим рассказом. Завтра переговорим с Ярцевым и, думаю, обстоятельства выяснятся.

— Надеюсь, – отозвался Руднев и заглянул в одну из лежавших на столе Белецкого папок.

— Что в них? – спросил он, перелистывая страницы и вглядываясь в фотографии.

Белецкий развёл руками.

— Не знаю, что вам ответить, – сказал он. – Это свидетельства безумной и жестокой борьбы группы одержимых людей, ведомых целью, понятной только им одним… Здесь досье на несколько десятков людей с описанием их деяний, подтвержденных фактами или приписываемых им гипотетически. Охватить всё это единой мыслью невозможно!

— И что ты пытаешься в этом найти?

— Вот, смотрите, – Белецкий выложил перед Рудневым карту Петербурга с каким-то пометками. – Это места, упомянутые в делах как штаб-квартиры, склады и явки. Я подумал, что, может, есть шанс вычислить место, где они скрываются сейчас и где держат девочку, если она ещё жива и в городе.