Книга Не нищая жена, страница 83 – Денни Смит

Что она только что позволила? Мысль пронзила ее, внезапная и постыдная. Еще утром она взвешивала разумное, достойное предложение соседа, а теперь ее тело помнило каждый жаждущий, властный жест мужа под сенью деревьев. Контраст был ошеломляющим и унизительным. Стыд вспыхнул на ее щеках жгучим, пунцовым румянцем, несмотря на уже прохладный воздух.

Прежде чем продолжить свое путешествие и появиться на глазах у прислуги, следовало привести в порядок одежду. Очевидно, к подобным выводам пришел и Джозеф.

Медленно, с видимой неохотой он вытащил свою руку из-под тяжелого нагромождения ее юбок. Его движения стали практичными, почти безличными. Он ловко, сильными рывками, расправил и опустил складки ткани, вернув ее силуэту подобие пристойности. Затем взял поводья. Другая рука, лишь минуту назад сжимавшая ее грудь под тонкой сорочкой, выскользнула из-под расстегнутой блузы и легла на ее талию — теперь уже не лаская, а просто придерживая, чтобы она не потеряла равновесие, пока будет застегивать пуговицы, которые он так ловко расстегнул, и приводить в порядок блузу.

Последнее, что он сделал, прижался к виску супруги в легком, сухом поцелуе, без какого-либо намека на прежнюю страсть, и отстранился.

Эмили, на миг поддавшейся иллюзии, почудилось в этом жесте сожаление. Она подняла голову, будто рассматривает вечереющее небо, а на самом деле, украдкой заглянула в лицо мужа, но увидела лишь жесткую, бескомпромиссную маску дельца. Теперь даже самой зоркой соседской кумушке не пришло бы в голову заподозрить что-то неладное.

С Джоном Блейком было покончено. И Эмили, к собственному ужасу, ощутила в глубине души не облегчение, а щемящую, нелепую грусть, но тут же одернула себя. С самого начала ей было ясно, что игривость и страсть предназначены служанке, а для супруги припасены лишь упреки и холод. Следует ли удивляться, что перспектива скорой встречи с женой так явно испортила его настроение?

Дрожащими руками она принялась застегивать пуговицы на блузе, оправила воротник, пригладила волосы. Спусти он ее с лошади, она бы одернула юбку, блузу и вернула бы себе совсем уж приличный, чопорный вид, но у Джозефа, очевидно, были иные планы.

Вопреки всякой логике и приличиям, он не остановил коня у окраины поместья. Он направил вороного прямо к парадным, главным воротам, ведущим к широкому подъезду. Эмили недовольно поежилась в седле, проявляя нетерпение, но спросить напрямую не решалась, застряв где-то посередине между своей настоящей ролью и только что сыгранной.

Он уловил ее движение. Не поворачивая головы, сквозь почти сомкнутые зубы, ровным, лишенным интонаций голосом бросил:

— Не дергайся, Эмили.

Ей потребовалась минута или две, чтобы прийти в себя.

Он назвал ее по имени!

Спокойно, твердо, без всякого притворства. Тем тоном, каким делают замечание расшалившемуся ребенку, который зашел слишком далеко. Как хозяин говорит непослушной собаке. В этом не было ни ярости, ни даже раздражения — лишь холодное, абсолютное превосходство того, кто с самого начала видел все ее карты насквозь и теперь, наконец, устал притворяться. Тон не обещал ничего хорошего. Он предвещал лишь одно: разговор, который он собирался вести на своих условиях, перехватив инициативу у нее.

Эта мысль обожгла ее гневом.