Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 73 – Арина Арская

— Если тебе так не терпится, то можешь сейчас же поехать к своей рыженькой лисичке, — я подаюсь в сторону Михаила. — А за мной пришли, как обычно, Римму.

Она отвезет меня домой.

От флера игривости, которая накрыла нас на парковке у ресторана, не осталось ни искорки.

Меня опять поглотила черная ревность и обида.

У него другая женщина, и у них все было серьезно. Он сдался. Он смирился с тем, что я не очнусь.

Да, я не святая! Пора бы уже признать, что и после десяти лет комы я бы была в бешенстве, если бы у моего Миши кто-то был.

И после двадцати!

И даже после смерти я бы не хотела, чтобы он полюбил другую. Он должен любить меня!

В жизни и в посмертии.

Лучше бы спился. Лучше бы отчаялся в любви ко мне и ушел бы за мной на тот свет, чем отдалился и нашел спасение в другой.

Лучше бы я умерла в его любви, чем очнулась от исповеди рыжей красавицы, которая посмела мне сказать, что они любят друг друга.

И сейчас из-за черной ревности на грани клокочущей злобы я не думаю о наших детях или о ком-то другом, кто мог бы оплакивать мою смерть.

Сейчас мне во вспышке ярости важно лишь то, что он больше мне не принадлежит.

Он должен быть моим. Только моим, и я даже готова заплатить за это своей жизнью.

Я не кричу, не плачу, но из моей души бурлящим потоком вырывается все эти эмоции, от которых я пряталась, лишь бы показать себя сильной.

А я не сильная.

Я слабая и обиженная женщина, которая потеряла своего мужа. Потеряла любовь.

Мне ничего, черт возьми, неважно без любви в глазах Михаила, без его объятий и поцелуев, и пусть меня все осудят за мою слабость.

Чихать я хотела на них.

И чихать я хотела на слова, что нельзя так любить мужика, что весь остальной мир не мил, когда он отказывается от тебя. Можно!

Я признаю эту отчаянную и дикую любовь на грани помешательства. Вот такая я дура.

И мне так больно, что нет ни слез, ни криков, ни проклятий в сторону Михаила, который молча всматривается в мои глаза.

Его зрачки расширены, будто он закинулся моими обезболивающими, а на висках выступила испарина.

Римма, возможно, права, что многие люди не могут между собой поговорить и рассказать о своей боли, но бывает так, что представляется возможным описать, словами то, что происходит с сердцем и душой.

Меня сейчас будто перекручивают в мясорубке, а после посыпают солью. Затем поливают спиртом и поджигают.

Я слышу хруст, а потом возглас Евгения:

— Вот черт! Миша!

Но мы не реагируем на Евгения и на испуганных официантов, которые бегут к нам с бледными лицами и круглыми глазами.

Миша раздавил бокал с водой в руке, но, похоже, он не чувствует боли. На белоснежной скатерти расплывается кровавое пятно.

— Разожми руку, придурочный! — рявкает где-то на стороне Евгений. — Миша!

— Не надо быть здесь со мной, когда тебя где-то там ждет другая, — говорю я, и мой голос больше не дрожит. Мы так и смотрим друг на друга. — Не надо так со мной. Хватит.

Мольба о пощаде — это не крики, не вопли, не скулеж. Это тихий шепот.

Евгений выдергивает и окровавленной ладони Михаила осколок за осколком, но он так и не шевелится.

Я не выдерживаю и встаю, позабыв о том, что мой предел около пяти-шести самостоятельных шагов, но я больше не могу сидеть и смотреть в глаза того, кто мне больше не принадлежит.