Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 76 – Арина Арская

И я все равно поддался этому страху, он меня отравил, и я решил, что имею право использовать другого человека для утешения. Для забвения.

— Миша… — по щекам Алины катятся слезы, — я же тебя люблю…

Ее признание меня не трогает, и затем я понимаю, что она лжет. Она отлично играет, и на сцене театра или в кино ей бы поверили, но я — нет, потому что в ее глазах нет любви.

Той раненной любви, которую я увидел сегодня в глазах Нади. Того отчаяния и той черной ревности, что сжигает в душу в угольки.

Алина имитирует слезы и играет растерянность, и сейчас я это четко понимаю, потому что я знаю взгляд несправедливо обиженной и тоскующей женщины.

Передо мной стоит отличная актриса, но она сама в жизни никогда не испытывала того отчаяния, которое проживает отвергнутая женщина.

Меня даже это немного шокирует.

— Миша, за что ты так со мной… — всхлипывает. — Миша, я понимаю, ты не можешь бросить жену, но… я же знаю, как тебе тяжело…

Я верил в эту игру, и я даже не задумывался над тем, что милая рыжая Алина может преследовать какие-то свои цели, кроме той, чтобы любить, спасать меня от жестокого мира и отвлекать от жены в коме.

Хмыкаю.

Вот это у меня самомнение.

Я был на все сто процентов уверен, что Алина невероятно прониклась моим горем, моей трагедией, и влюбилась по уши, но она лишь играла для меня влюбленную милашку, которая знала, как меня погладить, как печально повздыхать и когда прильнуть с тихой и мягкой лаской.

— Миша, — она берет меня за руку, а слезы ручьями льются из глаз, — я знаю…знаю, ты ее любишь…

Алина прекрасна в своей лжи и мастерской игре, в которой она осторожная и хитрая. Она понимает, что меня не взять криками ревности или оскорблениями. Нет.

Надо льстить, гладить мое эго по шерстке и подтверждать то, что я — сраный страдалец, который боится одиночества, смерти и холодной постели.

Я опять хмыкаю.

Нет, я не чувствую к Алине агрессии или злости из-за ее желания использовать, меня и поиметь с меня материальные блага, потому что не мне осуждать ее.

Я искала суррогат, и я его получил. И надо сказать, неплохого качества. Это же надо уметь вот так плакать, будто у Алины есть супер-способность включать и выключать слезы по прихоти.

— Тебе бы в театр, — наконец, говорю я. — Остановись, — тяжело вздыхаю, — в этом уже нет смысла. Ты меня не любишь, это все ложь.

Алина всхлипывает громче и закрывает лицо руками:

— За что ты так со мной?!

— Это глупо, Алина.

Спускаюсь по лестнице и оттягиваю ворот рубашки, чтобы запустить к телу холодного вечернего воздуха.

Во что превратилась моя жизнь?

Я должен был признать свой страх и боль, и тогда бы сейчас в моей жизни не было этого неприятного вечера, который раскрыл мне мое высокомерие и талант Алины плакать ручьями.

— Где я сейчас облажалась? — летит мне в спину недовольный вопрос. — Ты можешь ответить?

Я недоуменно оглядываюсь. Алина вытирает слезы рукавом и сердито на меня смотрит:

— Я просто хочу понять, где я ошиблась?

Вот это да. Если честно, то я не ожидал подобного развития ситуации.

— Мне же нужна работа над ошибками, — дефилирует ко мне походкой от бедра, — чтобы в следующий раз… ммм… наверное, в следующий раз, — она встает ко мне вплотную и заглядывает в глаза холодно и насмешливо, — надо работать с вдовцами, чтобы не было сюрпризов с женами, которые внезапно и по волшебству очнулись, — щурится, — но ты ведь был почти вдовец.