Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 66 – Арина Арская

Я слабо улыбаюсь, и мои губы — холодные, неживые.

— Я тебя тоже люблю, милый, — говорю я, и сама слышу, как мой голос звучит плоско, безлико, как заученная фраза из плохой пьесы.

Костя хмурится. Он слышит эту фальшь.

— Ты сегодня плакала во дворе, — говорит он, подбирая слова, — и сказала… что ты была плохой матерью.

Я торопливо перебиваю его, издаю легкий, лживый смешок и похлопываю его по колену.

— Ах, оставь, просто я сегодня расчувствовалась! На солнышке перегрелась, наверное. Сейчас у меня уже хорошее настроение, и все хорошо. Не бери в голову.

Костя переглядывается с Гришей. Его взгляд становится еще более настойчивым.

— Мам, — он сжимает мою руку, заставляя посмотреть на себя, и говорит хрипло: — В тот момент я не совсем понял, что происходит. Я сейчас немного заторможенный. Катя забирает очень много сил. И моих умственных способностей, — Он вздыхает, и мне становится до боли жаль его, этого взрослого мужчину, пришедшего сюда поговорить с матерью и не знающего, как это сделать. — Но я… я понимаю, что ты хотела поговорить. Хотела услышать от меня, что я тебя люблю и что…

Я снова перебиваю его, мой голос тихий, почти ласковый, но внутри все леденеет от желания, чтобы это закончилось.

— Милый, все хорошо. Правда. — Я перевожу взгляд на Гришу, улыбаюсь еще шире, еще неестественнее. — Все хорошо, прекратите, просто у вашей мамы бывает… накатывает. Может, климакс тому виной.

Я не хочу и не буду честной. Честность — это нож, который вскроет слишком много ран. Не одну. И все их потом придется годами залечивать. А сейчас моя ложь и отстраненность — это быстрый шов, грубый и некрасивый, но он хоть как-то скрепит края, зальет раны клеем безразличия. Так жить проще. Так — не больно.

— Мам, — Костя не сдается, его пальцы слегка сжимают мое запястье. — Скажи, что с тобой сейчас творится?

Я клоню голову набок, делаю самое очаровательное, самое беззаботное выражение, какое могу, и обхватываю его лицо руками. Его щетина колется мне ладони.

— Милый, у меня все хорошо, — говорю я. — Просто начались перепады настроения. Я завтра схожу к доктору и, возможно, пропью какие-нибудь таблеточки. Возраст у меня сейчас такой. Началась гормональная перестройка.

Я поднимаюсь, и его рука наконец-то соскальзывает с меня. Он смотрит на меня с немым недовольством, с обидой, которую я предпочитаю не видеть.

— А теперь я все же заберу Лору, и мы поедем домой. Не хочу сегодня ложиться поздно спать. — Я оглядываюсь на них, на своих взрослых, чужих сыновей. — Спасибо, мальчики, за праздник. Я была рада вас увидеть.

Я уже почти вышла из гостиной, когда меня останавливает задумчивый, тихий голос Гриши:

— Ну, значит, папа зря волновался.

Я замираю у порога, не оборачиваясь. Воздух в комнате густеет, становится тягучим и сладковато-горьким.

Это провокация.

Гриша всегда таким был. если Костя пер всегда напролом, то наш младшенький сыночек метко стрелял провокациями.

Такими провокациями, которые вскрывали всю агрессию и всю усталость. И сейчас он, повзрослевший и поумневший, вновь кинул в меня насмешливыми словами и заставил весь мир остановиться.

И сейчас этот мир начинает идти трещинами и скоро взорвется моими криками и моим материнским отчаянием.

И он понял, что я сейчас закрылась. Поэтому напомнил про Славу.