Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 67 – Арина Арская

А еще… еще в моей душе начинает бурлить злость к сыновьям. Злость, ревность и желание отходить их чем-нибудь тяжелым, будто они опять стали противными и наглыми подростками.

— Вас, что, опять отец… Опять он толкнул вас ко мне, чтобы… — у меня начинает голос дрожать от ярости. Я медленно выдыхаю, — чтобы уважить тупую и истеричную мамочку?

Я медленно оглядываюсь.

А сыновья… Мои бессовестные сыновья тоже на меня оглядываются.

— Ну, мы сами до некоторых моментов не можем своей головой додуматься, — с вызовом отвечает Гриша. — Это у нас, видимо, — он улыбается, — наследственное.

— И папа ни слова про тупую и истеричную мамочку не говорил, — Костя хмурится. — и знаешь, мам, он никогда ничего подобного не говорил.

— Зато ты много чего обо мне говорил! — рявкаю я и резко замолкаю.

Костя встает и разворачивается в мою сторону.

— Я знаю. Я был злым и агрессивным подростком, — спокойно отвечает он. — И я помню свои слова. Я бы сейчас сам себе дал бы пару таких увесистых оплеух, чтобы язык откусил.

Стоп.

Я останавливаю себя.

Я не хочу во всем этом копаться. Не хочу и не буду.

И мои встречи с сыновьями теперь будут очень редкими. И короткими. Несколько часов назад я хотела от Кости объятий, а теперь видеть не хочу, потому что они… они продолжение Славы.

Потому что они… сыновья Славы.

Потому что они нас связывают. Я… я не хочу ничего иметь общего со Славой, а мои встречи с Гришей и Костей поддерживают эту тонкую ниточку, что тянется из самых глубин наших душ.

Я оборву ее.

Даже ценой потери сыновей, которые сейчас хотят вывести меня из себя.

Опомнились. И опять по указке папочки.

Во мне с каждой секундой исчезает в груди любовь к сыновьям. С каждой секундой она утекает из сердца, и я начинаю видеть в них не моих мальчиков, бунт которых я принимала в прошлом с материнским смирением, а… предателей.

Трусливых, мерзких предателей, с которыми я больше ничего не хочу иметь общего. Пусть общаются с папочкой, а я… я больше не хочу их видеть.

Меня тошнит от них.

И… мне больше не больно. Во мне больше нет вины. Во мне больше нет желания копаться в их дышать и отыскивать там любовь ко мне.

— Мам…

— Хорошего вечера, мальчики.

Я выхожу из гостиной, останавливаюсь у лестницы и кричу с интонациями, которых во мне раньше никогда не было:

— Лора, мы едем домой! Через пять минут не спустишься, я уеду без тебя!

Это нотки, которые были всегда маме Андрея.

Нотки жестокости, женской властности и нелюбви.

Я иду к входной двери и понимаю, что я действительно уеду без Лоры. И понимаю, что мне теперь совершенно наплевать, что Катя будет кричать и плакать, если не получит сказку.

Потому что… моя любовь всегда шла из открытости, уязвимости, слабости и терпения, а я приняла решение, что достаточно.

Хватит.

— Мам, какого черта? — Костя выходит ко мне. — Куда ты так торопишься? Что такого, если Лора сейчас расскажет сказку Ане?

— Милый, уже поздно, — я с улыбкой к нему оглядываюсь. — У Лоры режим. У меня режим, — Я делаю маленькую, раздражающе снисходительную паузу, ловя его растерянный взгляд. — И знаешь, не надо потакать детским капризам. А ты так много потакаешь своей дочери, что… потом это аукнется. Поверь моему горькому опыту.

Я вижу, как его лицо меняется. Сначала недоумение, потом — медленное, тяжелое понимание, и наконец — вспышка чистой, неподдельной ярости. Та самая, косая, которая была у него в подростковом возрасте. Та, от которой дрожали стены, но он уже не мальчик и с выдохом он отпускает вспышку злости.