Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 75 – Арина Арская

Странно. Я совсем не чувствую себя виноватым за поцелуй с натальей в саду. Я сейчас сижу перед женой усталый и… пустой.

Нет во мне ни вины, ни стыда. Никаких сожалений.

Будто я больше не её муж. Будто она больше не моя жена.

Так оно и есть. Сейчас нас связывает только официальные бцмаги, которые скоро не будут ничего значить.

Я больше не чувствую себя ответственным за жизнь Пелагеи. За её слёзы. За её истерики. Мне всё равно.

Я хочу, чтобы она прекратила кричать, развернулась и ушла. Всё.

Сейчас она мне не нужна. Я больше не чувствую в ней потребности. Не хочу, чтобы она была рядом.

Ведь я,, кажется, нашёл поддержку и успокоение в трёх упрямых внуках.

И во взбалмошной, своевольной няне, которая сегодня в саду вызвала во мне такую бурю эмоций, что я, пятидесятилетний мужик, думал, что задохнусь или заработаю сердечный приступ от её неумелого, злого, невероятно честного поцелуя.

Пелагея в моём доме стала лишней.

Она, видимо, читает это по моему взгляду. Резко затыкается. Замирает, как испуганная птица, перед моим массивным столом. Даже не дышит.

Дошло, наконец, что шутки кончились.

Я смотрю на неё, не моргая. Это всё та же Пелагея. Всё та же статная, красивая женщина с безупречными чертами лица и ледяными прекрасными глазами, но… Чужая женщина. Красивая, холодная, чужая.

И от этой чужеродности становится противно. Потому что я понимаю: явилась она сюда не из-за любви. Не из-за тоски.

А из-за страха.

Я сухо и равнодушно хмыкаю.

— Кажется, тебе сегодня нанесли визит мои адвокаты? — спрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. — И рассказали, что ты получишь после нашего развода?

— Марк… — она сглатывает. Я наблюдаю, как хрупкие хрящики под тонкой кожей её шеи медленно двигается вниз, а затем вверх. — Нет, дело не в адвокатах. Просто я… я поняла, что мы погорячились. Что нам стоит поговорить. И… твоя мама права. Я… возможно, была слишком жёсткой с тобой.

Она делает неуверенный шаг к столу. Пытается сыграть женскую слабость: опускает взгляд, чуть сутулится, губы её дрожат. Она хочет показать мне робость, покорность, желание помириться.

Но это всё — ложь. Враньё.

Это жалкое желание вернуться под моё крыло, задобрить, чтобы я расслабился и отозвал своих зубастых адвокатов. Чтобы всё осталось как было.

— Переоценила ты свои силы, да? — тихо спрашиваю я. В голосе нет ни злости, ни эмоций. — Вернулась в реальность?

Она резко поднимает на меня взгляд. Глаза из раскаивающихся мгновенно становятся стальными, жестокими.

— Ты не можешь так со мной поступить!

— Почему же не могу? — я развожу руками. — Я поступаю в рамках закона. Ты получишь всё, что тебе причитается. Но не больше. И, удивительное дело, по закону тебе причитается… не так уж и много.

Я улыбаюсь широко и разочарованно. Вижу, как от этой улыбки её лицо белеет.

— Даже наши сыновья тебе никак не помогут, потому что они скоро сами начнут бегать в панике. Их ждёт сюрприз: без моего покровительства многие их проекты, связи, переговоры — всё, где они чувствовали себя хозяевами жизни, ничего не стоит без моего участия.

— Ты и сыновей решил наказать? — её голос срывается в шепот.

— Нет, — качаю головой и откидываюсь ещё сильнее. Кресло тихо поскрипывает. — Это не наказание. Это воспитание. Если они за это время не сумели создать своё имя, стать теми, с кем люди хотят работать без упоминания их папули, — делаю паузу, — то это полностью их вина.