Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 73 – Арина Арская

Я чётко и явственно осознаю: я сейчас взволнована. Как женщина. И жарко мне не от страха, а от возбуждения, которое растекается по венам тёплым, густым мёдом.

— Я-то, может быть, страх потеряла, — тихо отвечаю я, и мой голос звучит сдавленно, хрипло. — А вы вот слишком эмоционально реагируете на детские разговоры.

— Да неужели? — глаза Марка Валентиновича вспыхивают знакомым огнём предостережения, но в нём теперь есть еще азарт и вызов.

Вечерний воздух влажный, прохладный. Гравий под ногами хрустит при малейшем движении. Фонари вдоль дорожки бросают жёлтые, дрожащие круги света, в которых танцуют мошки.

Марк всё ещё держит меня за плечи, и я не хочу, чтобы он отпускал меня, но говорю я ему об ином.

— И вы либо отпускаете меня сейчас, — заявляю я, и мой голос становится глубже, тише, — либо уже совершаете свою глупость.

— А иначе что? — перебивает он, и его губы, такие строгие и незнакомые ещё минуту назад, теперь кажутся невероятно соблазнительными.

— А иначе я сама совершу эту возмутительную глупость с вами, — выдыхаю я, и слова вспыхивают в воздухе, смелые, бесстыдные, настоящие.

Сейчас для меня реален только Марк Валентинович. Его вдохи, выдохи, его запах… и его жар тела. И мой стук сердца.

Наступает тишина, и в этой тишине я сейчас не слышу ничего. Ни шороха листьев, ни далекого лая, ни стрекотания сверчков.

— Зря пугаете, — Марк Валентинович сжимает мои плечи крепче, наклоняется так близко, что я вдыхаю его выдох. — У тебя кишка тонка на глупости.

— Ах так? — охаю я, и возмущение поднимается во мне женским гневом. — Кишка тонка? — переспрашиваю я, прищуриваясь.

— Да, именно, — хмыкает Марк Валентинович, и в уголках его глаз появляются лучики мелких морщинок — он почти улыбается. — Ты умеешь других только поучать и воспитывать. А на глупости… ты не способна.

Он разжимает пальцы.

Разговор окончен. Я могу идти.

И я тут же, ведомая вспышкой обиды и неконтролируемого азарта, делаю шаг к нему. Не отступаю. Я наступаю.

Я обхватываю его удивлённое лицо двумя руками. Кожа щёк под моими ладонями — горячая, живая. Я чувствую жесткие волоски его бороды.

Марк замирает, глаза расширяются ещё больше — теперь в них читается чистая, неподдельная растерянность.

А затем я приподнимаюсь на цыпочки и зло впиваюсь в его губы.

Они под моим напором приоткрываются — мягкие, тёплые, неожиданно податливые. Я чувствую вкус его — немного ментола, горчинка крепкого чая. Мгновение длится его растерянность.

А затем его руки обнимают меня, прижимают к себе так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Власть над поцелуем переходит к нему.

И всё. Больше нет в Марке никакого удивления. Есть только напористость, возбуждение и страсть.

И сейчас он ищет во мне совсем не поддержки, не человеческого тепла, как в ту пьяную ночь.

Он ищет утоления своего мужского голода. Его язык грубоват, движения уверенны, властны. Он целует меня так, будто хочет проглотить, вобрать в себя, забыться.

Сожрать.

Поцелуй становится всё глубже, всё яростнее. Мир сужается до тёмного сада, до жёлтых кругов фонарей, до его рук на моей спине, до гула в ушах и бешеного стука сердца.

И тогда я, на пике этого странного, пьянящего противостояния, беру и кусаю его за язык.

Марк возмущённо всхрапывает, резко отстраняется. Его объятия слабеют, и я ловко выворачиваюсь из них, отступаю на несколько шагов, тяжело дыша. Губы горят, пульсируют. Вкус его всё ещё на моём языке — горьковатый, древесный, неповторимый.