Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 52 – Арина Арская

У меня внутри все обрывается. Вопрос совершенно неожиданный. — Зачем? — вырывается у меня нервный, визгливый смешок, который я тут же пытаюсь заглушить кашлем.

— Побеседую лично с ним, — говорит Демид, и в его тихом, ровном голосе слышится нечто такое, от чего у меня по спине бегут ледяные мурашки.

Мои каблуки отбивают резкий, злой стук по кафелю больничного коридора. Такт задает мое собственное разъяренное сердце.

Вокруг снуют санитарки, везущие тележки с гремящими пустыми баками, медсестры с подносами, от которых несет чем-то тушеным, кислым и безнадежным.

Мимо пробегает уборщица, швыряя мокрую тряпку по полу, и запах хлорки бьет в нос, перебивая на секунду тошнотворную вонь еды.

Я иду, сжимая сумку так, что костяшки пальцев белеют.

Я должна себя успокоить. Даже если Иван, этот слабак, решит вдруг пойти на исповедь и выложит все Демиду, тому достанется лишь версия о спившемся друге, который накрутил его до невменяемости.

Я-то здесь при чем? Я все эти месяцы после моего развода с никак не общалась. И уж тем более с братом Алисы.

Да и к этому брату у Демида претензий быть не может — тот просто помог товарищу в трудную минуту. Был рядом, вел душевные разговоры. В этих беседах даже тени моей нет.

Схема была тонкой, хитрой, ювелирной. К ней не подкопаться. Мне нечего бояться. Нечего страшиться гнева Демида за то, что пострадал ребенок.

Мужики, особенно пьяные, несут такой бред, что потом и сами не помнят, к каким выводам пришли. Иван, если и заговорит, будет выглядеть жалким болваном, а не жертвой коварного заговора.

Но страх — липкий, холодный — сидит глубоко внутри, шевелит кишками. Вот она, дверь.

Палата № 307. Я резко останавливаюсь, прижимаю пальцы к вискам. Глубокий вдох. Выдох. Надо успокоиться. Сейчас главное — сыграть свою роль безупречно.

Я натягиваю на лицо улыбку. Чувствую, как мышцы щек и губ напрягаются, становятся чужими, деревянными. Это не то.

Расслабляю лицо, снова пытаюсь улыбнуться. Тренируюсь, будто актриса перед зеркалом. Я должна выглядеть для Минервы милой, белой и пушистой овечкой, сестрой, которая рвет на себе волосы от беспокойства.

Улыбаюсь шире. Уголки губ предательски подрагивают. Дрянной признак.

Я теряю контроль над лицом, а значит, и над эмоциями.

А когда теряешь контроль над эмоциями, начинаешь ошибаться. Сейчас ошибаться нельзя. Нужно быть… Спокойной. Уверенной. Милой.

У меня сейчас больше шансов переиграть мою сестру.

Она слаба, она напугана, а я — нет. Я сильна.

Я протягиваю руку к холодной металлической ручке, и в этот момент сзади раздается строгий, безжалостно-четкий голос:

— Вы тоже к Беловой?

Я оборачиваюсь. Передо мной женщина в белом халате, на груди — бейджик: «Людмила Ивановна Коршунова. Врач-терапевт».

Лицо у нее уставшее, испещренное морщинами, а глаза — острые, всевидящие.

Я мгновенно меняю маску напряжения на маску сладкой, беззаботной радости. Мой голос становится высоким, немного птичьим:

— Да, я к сестре! Примчалась, как только услышала про эту ужасную трагедию! — я прикладываю ладонь к груди, изображая волнение.

Людмила Ивановна щурится, ее взгляд скользит по моему нарядному пальто, по моим каблукам, которые так громко стучат в этом святилище скорби.

— Трагедии не случилось, — сухо парирует она. — Вашу сестру и вашего племянника спасли. Состояние стабильное.