Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 76 – Арина Арская

Ее новый выдох – не всхлип, а целая буря отчаяния, сотрясающая нас обоих.

И я сжимаю мою бывшую жену сильнее.

Я боюсь, что она сейчас она разобьется. Сейчас рассыплется на тысячу осколков, и я не смогу собрать.

Не смогу. Я прижимаю ее так, что, кажется, наши кости скрежещут и идут трещинками.

Прижимаюсь щекой к ее макушке. Вдыхаю запах ее волос – терпкую лаванду и немного весенней травы.

Сердце колотится где-то в горле.

Я сейчас сам распадусь на тысячи осколков.

— Я рядом, Мира, – шепчу прямо в ее непослушные пряди, голос хриплый от нахлынувшего комка. – Я рядом.

Она не отвечает. Она начинает рыдать. Громко, отчаянно, разрывающе. Каждый всхлип отзывается в моей груди вибрацией. Каждое содрогание ее тела в моих руках – удар по сердцу. Я вслушиваюсь.

Впитываю. Этот хриплый стон, этот надрыв, этот звук абсолютной беспомощности. Запоминаю этот момент навсегда.

Человеку нужен человек.

Мысль проносится ясно и быстро. Вот он. Основа всего.

Не деньги, не власть. Просто – другой человек в нужную секунду, когда весь мир предал.

Отчаянная, неловкая, спасительная близость.

Впервые за все наши годы – вместе, вот так, без масок, без прошлого, без будущего. Только сейчас. Только боль. Только двое.

Ее рыдания стихают в глухие всхлипывания. Она прижимается щекой к моей груди, и я чувствую влажное, теплое пятно – ее слезы пропитали рубашку.

— Зря... – шепчет она, голос разбитый, едва слышный. – Зря приехала. Увидела... только старость. Жалкую... бабку, – Длинный, прерывистый вдох. – И его, папу... бесконечно жалко. Глупого. Тратил годы... на тех... кто теперь... где? А жена... – Голос срывается. – Жена... тоже видит в нем жалкого старика…

Она отстраняется.

Резко, как будто стыдится своей слабости.

Мои руки невольно разжимаются, отпуская.

Она торопливо, по-детски неуклюже, тыльной стороной ладони вытирает мокрые щеки.

Шмыгает. Ее глаза, красные, опухшие, но уже без безумия отчаяния, смотрят на меня. В них – усталость и... яркая, почти болезненная надежда.

— Паш... – голос еще дрожит, но в нем сила вопроса. – Как... как всё исправить? – Она смотрит прямо в меня, будто я знаю ответ. – Нашим родителям... как? – Повторяет, настаивая.

А они большую часть жизни прожили. Каждый день может быть последним.

Ее рука поднимается. Тонкие, прохладные пальцы касаются моего лица. Проводят по небритой опухшей щеке. По линии челюсти. Задерживаются. Заглядывают в глаза. Так пристально, будто видит меня впервые.

— Мы... – шепчет она так тихо, что я едва различаю слова на фоне шелеста листьев и далекого лая собаки. – Мы... могли стать такими же.

— Могли, – соглашаюсь я.

Мои пальцы сами находят ее щеку. Вытирают оставшуюся слезу. Кожа теплая, влажная. Хрупкая. Она ловит мою руку, прижимает ладонь к своей щеке. Ее глаза – огромные.

— Обещай мне, – просит она, и в голосе снова дрожь, но теперь – мольба. – Обещай... что я никогда... никогда не увижу тебя… таким жалким. Обреченным. Как мой отец. Обещай.

В груди что-то распускается. Теплое, огромное, щемящее. Желание коснуться губами ее лба. Я хочу в моем обещании зарыться лицом в ее волосы, вдохнуть глубже, почувствовать ее живой жар, ее биение сердца здесь и сейчас. Обещать, что угодно. Лишь бы этот взгляд надежды не гас.

Я уже наклоняюсь. Уже чувствую слабый аромат лаванды от ее кожи...