Книга Пленница судьбы, страница 61 – Элиан Вайс

Она сделала еще два шага и подошла к нему вплотную. Ее колени коснулись его коленей. Она забралась на широкий подлокотник кресла, села на него, изогнувшись, как кошка, и обвила его горячую шею рукой. Ее обнаженное тело было так близко, что он чувствовал жар ее кожи, запах ее волос — лаванда и что-то еще, легкое, цветочное.

— Но ты забыл, Даркейн, — прошептала она, склоняясь к его лицу и глядя в самую глубину его алых глаз, туда, где метались отблески каминного пламени, — что долг не заставляет сердце биться быстрее. Долг не заставляет просыпаться по ночам в холодном поту от желания. Долг не заставляет бояться потерять.

— Я не боюсь, — выдохнул он, но его собственная рука, лежащая на ее обнаженном бедре, дрожала мелкой, противной дрожью, которую он не мог скрыть ни магией, ни силой воли. Его пальцы гладили ее кожу, будто против его воли, будто не могли не касаться.

— Врешь, — она протянула руку и провела кончиками пальцев по его острой скуле, по высоким скулам, по жесткой линии челюсти, которую он так часто сжимал до скрежета. Спустилась к чувственным, твердым губам, обвела их контур, заставляя его замереть под ее касанием. — Ты боишься. И я знаю чего. Боишься, что я узнаю тебя настоящего. Того, что под маской. Боишься, что я останусь — и тебе придется делить со мной свое логово, свое сердце, свою вечность. И боишься, что я уйду — что я устану, сломаюсь, не выдержу твоей тьмы. Боишься, что я увижу то, что ты прячешь даже от самого себя. Свою слабость. Свою тоску. Свое одиночество.

— Ария… — ее имя прозвучало из его уст как стон. Его голос стал низким, опасным, предупреждающим. В нем звенела сталь, но под этой сталью дрожала натянутая струна, готовая лопнуть.

— Даркейн, — ответила она тем же тоном. Тем же глубоким, вибрирующим голосом, в котором не было ни капли страха, ни тени подчинения. Только вызов. Только правда.

Она сползла с подлокотника одним плавным движением, скользнув обнаженным телом по его бедру, и оказалась у него на коленях — верхом, лицом к лицу. Ее колени упирались в обивку кресла по бокам от его бедер. Ее обнаженная грудь почти касалась его груди, скрытой распахнутой рубашкой. Его руки дернулись и легли на ее талию — не удерживая, не направляя, просто касаясь, будто он боялся спугнуть видение. И Ария чувствовала, как дрожат его пальцы на ее коже, как нервно пульсирует жилка на его шее.

— Ты не тронешь меня первым, — сказала она, поднимая руки к его воротнику и начиная расстегивать пуговицы его рубашки. Одну. Вторую. Третью. Ее пальцы двигались неторопливо, дразняще, задевая горячую кожу. — Сегодня я буду командовать.

— Ты?.. — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, сломанной, больше похожей на гримасу боли и желания.

— Я, — она распахнула его рубашку и потянула вниз. Он нехотя, как во сне, высвободил руки, и тонкая ткань полетела на пол, к ее рубашке. Его торс открылся ей — широкие плечи, твердые, рельефные мышцы груди и живота, переходящие в дорожку темных волос, и — шрамы. Много шрамов. Белые, старые, бугристые, тонкие, пересекающиеся, как карта выживания. Его тело было полем битвы, и каждый рубец был историей, которую он никогда не рассказывал.

Ария подняла руки и провела пальцами по каждому шраму — медленно, изучающе, как слепой, который учится видеть мир кончиками пальцев. От ключицы, где белела тонкая нить, до рельефного живота. Ее пальцы скользили по неровностям, и каждое прикосновение отзывалось в нем дрожью. Он замер, не дышал, только его сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно по всей комнате.