Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 2 – Татьяна Матуш

— Прекрасна, но напрасна, — Смородин с интересом естествоиспытателя оглядел развилку, от которой и впрямь расходились две тропинки, совершенно, на первый взгляд, одинаковые. — Какая из них красивее, как думаете, господин Ангел?

— Думаю, красота тут совершенно не при чем, — буркнул я, — стихи — это ключ. Который должен открыть ту самую пыльную кладовку памяти, где хранятся воспоминания о днях, которых не было никогда.

Я подошел к развилке. Две тропы темными провалами уходили в лес. Подсознание, зараза такая, молчало, как партизан на допросе. Нашло, когда проявлять героизм. — Возможно, выбор и не в тропе вовсе, а в том, что мы делаем до него. Или после.

— Ничего нигде не аукается?

Смородин схватился за голову.

— Темнота… и звон. Как у вас. Тихий такой, высокий звон. И… запах миндаля. Я его ненавижу.

— А у меня… платье розовое, — прошептала Мария. — Я его видела. В витрине модистки. Очень хотела… но не купила. И грусть. Такая… щемящая.

У меня же был только звон. Гулкая, пустая тишина мира, пытающегося что-то сказать. Мое подсознание было чистым листом. Или его зачистили тщательнее всех, потому что я был здесь чужаком и сама ткань мира отторгала меня?

— Хорошо, — я глубоко вдохнул. — Значит, ключ сработал, но не до конца. Я должен был это предвидеть, я всегда страхуюсь. Значит, есть следующий. Машенька, у тебя как?

Она закрыла глаза, сосредоточившись. Минуту длилась тишина, нарушаемая только писком комаров.

— Не идет… — чуть не плача, выдохнула она.

— А ты, Смородин? Деньги, слава, титул… а миндаль? Может, это не запах, а вкус? Цианистый калий пахнет миндалем.

Мошенник побледнел и сноровисто перекрестился:

— Вот черт… Будто бы… будто бы глоток вина. Крепленого. И привкус этот самый, миндальный. И… темнота.

Значит, в одной из версий он умирал? От яда? Отравили его? Но кто ему в глухом лесу мог поднести вино в бокале?

Я оглядел свиту княжны: нормальные мужики, на вид вполне вменяемые.

— Барин, — здоровенный дядька, брода лопатой, серая, застиранная косоворотка, неловко переступил нога на ногу, — вы, батюшка, сказали… в тот раз… ежели увижу что вы топчетесь и выражение лица как у адиота… так вроде, так напомнить вам…

— Что напомнить? — встрепенулся я.

— Стишок, детский вроде…

Правой кашу я мешала,

Правой дверцу открывала,

Правой мячик я кидала,

И кататься начинала.

Значит, это — правая.

А вторая — левая.

Смородин уставился на мужика, как на чудо рогатое.

— Когда это он тебе говорил такое?

— Не помню, господин Григорий Иваныч, — легко отмотался мужик, — как есть не помню. Но вот адиотское лицо увидел и враз стишки припомнились. Смешные стишки-то. Для детишек, а даже я запомнил, котора правая, а котора левая. А всю жизню мою путаюсь.

Я покачал головой, дивясь такой аномалии.

— Ты, небось, крепко веруешь, а?

— А как же иначе, батюшка барин. Ить я ж с турком воевал. Хто под смертию ходил, усе крепко верующие, других тама и не баваит.

…Выходит, вот как оно работает. Крепка должна быть связь души и тела. Поэтому солдат на пять баллов отыграл, у Маши со Смородиным сбойнуло, но что-то выскочило. А я пролетел, как фанера над Парижем. Когда в последний раз в храме-то был? Когда в Толге фрески фотографировал для монографии, и меньше всего я тогда о душе думал. Хоть перекрестился, когда входил? Нет, не помню.