Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 22 – Татьяна Матуш

— Ну, если подпол считается…

— Не считается.

— Тогда нет. А что с этими ходами не так?

Я усмехнулся. Ротмистра ждал большою сюрприз и мне не хотелось его портить.

Сашка правил молча, только изредка понукая лошадей. Дорога виляла между кустов, ныряла в низины, карабкалась на пригорки. Я смотрел по сторонам и ничего не узнавал.

В моём времени здесь было шоссе — четыре полосы, асфальт, бетонные отбойники. Джип Алехина на скорости сто двадцать пролетал этот участок за мгновение. Сейчас мы тащились по кочкам уже час, и вокруг была только трава, ива, да Волга, которая то открывалась, то пряталась за поворотом.

— Далеко ещё? — спросил Смородин сзади.

— Не знаю, — ответил я честно.

Я правда не знал. Всё было чужое. Холм не той формы, берег не так повёрнут, кусты растут где попало. Я уже начал думать, что мы зря сюда свернули, что я все перепутал, дурак…

Сашка объехал лужу — жирную, в ней отражалось летнее небо и мокли конские яблоки, бричку мотнуло на ухабе так, что Смородин сзади выматерился сквозь зубы. Я поднял голову и замер от чувства дежа вю… или чего-то чертовски похожего.

Склон. Изгиб берега. Та самая линия, где земля обрывается к реке — я её тысячу раз видел в прошлой жизни, но сейчас она была другой. Живой?

И вдруг — на секунду, на миг — реальность сдвоилась. Сейчас: трава по пояс, корявые кусты, старая ива косматой башкой свесилась к воде, солнечный свет золотит верхушки. И одновременно — будто плёнку наложили: провал асфальта, рваные края, огрызки арматуры торчат из земли, как гнилые зубы, жёлтая глина из-под дорожной насыпи. Две картинки наложились, и проступил объём. Как в детстве, когда зажмуришься, потом резко откроешь глаза — и мир вдруг становится больше.

— Стой, — сказал я тихо.

Сашка не обернулся. Лошади шли, помахивая хвостами, им не было дела до моих видений.

— Стой! — крикнул я громче.

Сашка глянул на Смородина. Тот коротко кивнул — и Сашка натянул вожжи. Бричка остановилась, только рессоры скрипнули жалобно.

Склон оврага оказался круче, чем выглядел сверху — глинистый, скользкий, ноги разъезжались, норовили уехать вперёд головы. Я хватался за ветки — они выдирались с корнем, за корни — они рвались, осока резала ладони, оставляла мокрые, липкие полосы. Воздух здесь пах иначе — сыростью и прелью.

Метров через пять нашлась площадка, будто специально вырубленная в склоне — неестественно ровная, не природа так постаралась, человек. И в ней — дверь… Была бы круглой, непременно припомнил бы хоббитов из Шира, уж больно низкая. Чтобы войти в такую, мне пришлось согнуться чуть не пополам.

Дверь была наскоро сбита из горбыля с обзолом. Кора местами облупилась, а щели — в палец толщиной зияли открыто и насмешливо. Древесину кое-где уже тронула гниль, проморить ее никто не позаботился — но на ощупь дверь была крепкая. Пожалуй, плечом такую не выбьешь.

Я глянул на петли. Ржавые, но держат мёртвой хваткой. Интересно как: доски светлые, пахнут смолой, недавно сколоченные, ещё обрезь не обтерлась. А петли старые, проржавевшие насквозь, с чужой двери, с чужой жизни.

Странно? Да нет, вспомнил я, обычно. Железо сейчас дорого, потому что мало его, хорошего то железа, а плохое на петли не годится.

Хорошие петли просто так не бросят, не выкинут. Снимут, отскоблят, смажут и поставят на новую дверь. Сектанты, видно, так и сделали — сняли с какой-нибудь сгнившей сарайки, скрутили ржавые болты и приладили сюда. Зачем добру пропадать? Добро не пропадает, добро переезжает с места на место.