Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 76 – Татьяна Матуш

— Все это какая-то нелепость. Сюртук этот, записки… Оружия при мне нет. Свидетельства, что я просто литератор, и тут проездом, предоставить не могу — всё украдено. Но вы, не по прихоти, а по закону, без прямых улик держать более трёх суток не можете. Паспорт мой действителен. Позвольте идти своей дорогой.

Медников по-доброму улыбнулся, ни дать, ни взять, бабушка Красной Шапочки до того, как повстречалась с волком… или сразу после? Голос его был до того благостный, что можно к ране прикладывать, вместо пластыря.

— Всенепременно позволим, господин Залесский. Как вы верно заметили, нет такого закону, чтобы благонадежных людей и честных граждан в холодной держать со шпаной… Паспорт ваш проверим телеграфом в Ломжу. Три дня — и либо отпустим, либо…

Не помню, кто из великих сказал, что искусство дипломатии состоит в том, чтобы послать оппонента далеко и надолго, но так, чтобы он предвкушал путешествие?

Жандарм приветливо кивнул мне, словно не на сутки определил, а подарил билеты в театр, в императорскую ложу: глаза были добрые-добрые. Мне почему-то сразу вспомнились славные индейцы из вестернов моей юности: «Прости, младший брат. Нам нужна твоя шкура…»

Вообще-то мне и самому она пока не наскучила. А в холодной, да со шпаной был ненулевой шанс словить заточенную ложку в бок, воспаление легких и бытовой сифилис… а то и туберкулез.

— Я вас больше не задерживаю, Ян Каземирович. Отдыхайте.

Пронзительно зазвонил звонок.

Интересно, если я сейчас рвану к окну и выбью стекло спиной — у меня есть шанс удрать дворами?

Громко лязгнул засов. Тяжёлая дверь открылась внутрь, и меня толкнули в полутьму, отработанным, почти дружеским тычком меж лопаток — синяк точно останется!

Нас забило сразу. Запах стоял тяжелый, не пахло — воняло потом, махоркой, прелой соломой и, пардон, дерьмом — этот запашок шел от здоровенного ведра в углу.

Глаза привыкали медленно. Вдоль стен — в два, а где-то в три яруса темнели нары: доски, стёсанные телами до гладкости. На них сидели и лежали люди. В серых арестантских халатах, босые, кто в порванных сапогах, кто в опорках, кто свесив ноги, кто, наоборот, подтянув их чуть ли не к ушам. Несколько лиц повернулись ко мне.

Ближе всех был старик с седой щетиной, в рваной рубахе. Он сидел на нижних нарах и не спеша перебирал чётки из хлебных шариков. Взглянул без интереса и сразу отвел глаза.

Слева, у стены, два парня в замасленных фуфайках играли в «битку» — щелкали картами по полу. На секунду они прервались, окинули меня цепким воровским взглядом. Один, с оспинами на лице, спросил хрипло:

— Чего, братуха, по этапу или местный? — и, не дожидаясь ответа, уткнулся в карты.

В углу на верхних нарах кто-то кашлял — глухо, надрывно. Рядом с ним сидел здоровенный детина в кандалах, единственный в камере. Детина молчал и сверлил меня тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей.

Никто не встал, не подошёл. Через минуту дверь за спиной закрыл надзиратель и я остался один на один с… скажем так, специфическим контингентом.

«Вписки» я не боялся, это была история про этапы и пересылки. А я угодил в «теплую», где держали тех. кто не буянил в камере. Всех вместе, независимо от статьи Уложения: уголовных арестантов, рецидивистов, убийц, конокрадов, бродяг, «неплательщики» податей… Скопом. Этот человеческий винегрет не мог быть опасным по определению: слишком много, слишком разные, слишком ненадолго. Волки не могли сбиться в стаю, а по одиночке предпочитали не щелкать зубами, чтобы не угодить в «холодную».