Книга Книжный в сердце Парижа, страница 124 – Лоренца Джентиле

Я представляю себе ни о чем не подозревающего Бена, рассекающего моря и заливы в костюме клоуна. Ноа сейчас, должно быть, размером с фасолинку. «Живи, – мысленно обращаюсь к ней я, – только живи, пожалуйста. Я прошу тебя. Я прошу тебя». Жизнь Ноа уже записана и находится у нее или у него внутри, как кинопленка. Ноа будет ползать по библиотеке, засовывать книги в рот, гоняться за Колетт, спать в кабинете, свернувшись калачиком рядом с Юлией, и делать уроки на берегу Сены. А когда вырастет, будет перекатываться с места на место, словно клубок кустарника в прерии.

Мне не дают покоя мысли о брате, о наших поездках на кладбище в Рождество, на Пасху и второго июля. В комнате пахнет хлоркой, кресло подо мной нагрелось. Виктор стоит у окна и бросает нервные взгляды на улицу. Тетя больна, а я, как ни в чем не бывало, жила в Париже, теряя между тем все на свете.

Я думаю об этом, когда Оушен возвращается, пытаясь засунуть дрожащие руки в несуществующие карманы. Уровень бета-ХГЧ в крови очень низкий. На УЗИ не удалось распознать эмбрион, только гестационную камеру. Сердцебиение отсутствует. Беременность прервалась.

Ноа падает в темную, непроницаемую, бездонную яму и сливается с темнотой.

Оушен смотрит в пол, как будто в том, что случилось, есть ее вина.

— Юлии ввели внутривенно тысячу миллиграммов парацетамола. Ее выписывают, все равно больше ничего нельзя сделать. Мы забираем ее домой.

Дом – это библиотека. Все до сих пор пережитое заключается в одном простом слове.

Наконец из-за стеклянной двери появляется Юлия – она похожа на привидение. Мы бежим ей навстречу, она прижимается ко мне.

— Ноа больше нет, – шепчет она и разражается рыданиями.

Чтобы помочь Юлии удержаться на ногах, Виктор берет ее руку и кладет себе на шею. Ноа больше нет. Я поддерживаю ее с другой стороны.

Оушен следует за нами. У нее есть деньги на такси, говорит она. Оушен садится на переднее сиденье, мы размещаемся сзади. Полуденное солнце бьет в окно. Мне хочется позвонить маме: она точно знает, что делать в такой ситуации. Но возможно, я тоже знаю. В книжном магазине я протягиваю Юлии свою ночную рубашку, ту, что с длинным рукавом. Я помогаю ей раздеться и надеть ее, завязываю ей волосы в хвост, чтобы не мешали, умываю лицо. Юлия, как ребенок, доверяется моим заботам. Я помогаю ей улечься на кровать в кабинете. Она снова начинает плакать.

— Как твоя тетя? – негромко спрашивает Юлия.

Я объясняю, что Вивьен очень больна. И Виктор знает, где она находится.

— Так иди же к ней!

Я не могу оставить Юлию одну, ее семья сейчас – это я. Оушен ушла вместе с Виктором отрабатывать смену, но время от времени заглядывает к нам, чтобы узнать, как дела. Сидя у кровати Юлии, я вижу, как она корчится в спазмах. Действие обезболивающего проходит. Нам дали с собой таблетки, но, прежде чем она сможет их принять, должно пройти какое-то время. Когда Юлия замирает от боли, я глажу ее по голове.

Она спрашивает меня про Джона и, узнав о его отъезде, печально улыбается.

— Вы все похожи на Бена.

Мы только и делаем, что прощаемся. Но почему бы нам просто не остаться здесь? Почему не поступить так, как предлагает Юлия, – быть рядом и заботиться друг о друге? Я вручаю ей «Миссис Дэллоуэй», поясняя, что это подарок Джона. Юлия кладет книгу рядом, прижимает ее к себе и шепотом спрашивает: