Книга Развод. Цветущий сад, страница 5 – Яра Славцева

Потому что любовь может сгнить изнутри, а снаружи ещё долго выглядеть домом?

— Потому что иногда взрослые понимают, что дальше им нужно жить по-другому, — сказала я.

Я ненавидела себя за эту фразу. За её гладкость. За ложную деликатность. Но дети не должны были становиться полем боя в первый же вечер.

— Это из-за кого-то? — спросил Тимофей.

И вот тут я подняла глаза на Бориса.

Он тоже понял, что сын попал в центр мишени.

— Это сложный вопрос, — сказал он.

— Значит, да, — ответил Тимофей.

Я вздрогнула. Не от смысла. От тона. В нём уже было не детское разочарование, а мужское, короткое презрение.

Алина переводила взгляд с него на нас и явно не понимала, почему воздух в кухне стал таким колючим.

— А я? — вдруг спросила она. — И Тима? Мы где будем?

Я встала, подошла к ней и положила руку ей на плечо.

— Мы будем здесь, пока решаем всё остальное. А потом, если понадобится, переедем. Но мы будем вместе. Я, ты и Тима.

— А папа?

Вот это «а папа» могло бы меня сломать, если бы я не была уже сломана с утра.

— Папа будет приходить, — сказал Борис быстро. — Конечно. Я никуда не исчезаю.

Тимофей откинулся на спинку стула.

— Исчезаешь.

— Тим.

— А что, нет? — Он смотрел прямо на отца. — Ты уходишь из дома. Это и есть исчезаешь.

Я видела, как Борис напрягся. Он не выносил прямых обвинений. Особенно от тех, кого считал младше и слабее.

— Я остаюсь вашим отцом.

— Но не остаёшься здесь.

Я села обратно, потому что ноги вдруг стали ватными.

Иногда дети точнее взрослых формулируют правду. Без красивых ширм. Без психологических подушек. Без трусливого «так получилось».

Алина заплакала первой. Беззвучно. Просто слёзы покатились по щекам, и она, кажется, сама испугалась этого. Я пересела к ней, обняла, прижала её голову к себе. Волосы у неё пахли детским шампунем и яблоками.

Борис смотрел на нас так, словно находился по другую сторону толстого стекла.

— Папа, ты нас больше не любишь? — спросила она сквозь слёзы.

И вот тогда он действительно побледнел.

— Люблю, конечно, люблю.

— Тогда почему уходишь?

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Но ни один из возможных ответов не делал его лучше.

— Потому что так будет честнее, — сказал он наконец.

Тимофей коротко усмехнулся. Я никогда не слышала у сына такого звука.

— Поздновато для честности.

— Тимофей! — резко сказала я.

Он встал.

— Что? Я должен делать вид, что всё нормально?

— Нет. Но ты не имеешь права…

— И он не имел, — перебил он и тут же осёкся.

Комната будто качнулась.

Борис поднялся тоже.

— Что именно я не имел, договори.

— Хватит! — сказала я так громко, что Алина вздрогнула у меня под рукой.

Они оба замолчали.

Я глубоко вдохнула. Запах розмарина вдруг стал слишком резким, почти горьким.

— Сегодня никто никого не добивает, — сказала я тихо. — Ни вы друг друга. Ни меня. Мы просто переживаем этот вечер. Один вечер.

Тимофей смотрел в стол.

Борис — в окно, где отражалась наша кухня и мы в ней, как чужая семья из рекламы несчастья.

— Я пойду к себе, — сказал Тимофей.

— И я, — шепнула Алина.

Она выскользнула из моих рук, прижимая к груди альбом.

Когда дети ушли, стало слышно, как тикают часы над холодильником. Эти часы Борис когда-то привёз из Милана. Ему нравилось, что у них «лаконичный дизайн». Мне — что они вообще тикают. Дом должен звучать.