Книга Развод. Цветущий сад, страница 9 – Яра Славцева

В спальню я вошёл осторожно, словно сам был здесь гостем.

На кровати лежал мой чемодан. Пустой.

Значит, завтра.

Я сел на край и уставился в шкаф. Вещи внутри висели в идеальном порядке — Маринином порядке, который я вечно высмеивал как бессмысленный перфекционизм. Рубашки по цветам. Пиджаки отдельно. Домашнее — на верхней полке. Носки парами. В каждом ящике её незаметная забота, которую замечаешь только в день, когда всё рушится.

Телефон завибрировал.

Ильяна:

Ну что?

Я смотрел на экран секунд десять.

Потом набрал:

Сказал детям.

Она ответила почти сразу:

И?

Я не знал, что на это отвечать. Что «и»? Сын смотрел на меня как на чужого. Дочь плакала и спрашивала, люблю ли я её. Жена будто превратилась в ледяную воду, в которую нельзя войти без боли.

Плохо, — написал я.

Три точки долго мигали. Потом пришло:

Это нормально. Зато теперь всё по-настоящему.

По-настоящему.

Я откинулся назад и прикрыл глаза.

Если это и была правда, то она почему-то совсем не походила на освобождение.

Ночью я не спала.

Не потому, что плакала. Слёзы закончились ещё на кухне, и после них осталось странное сухое изнеможение, будто меня изнутри выскребли ложкой и оставили одну оболочку. Я лежала на краю кровати, поверх одеяла, в свитере и тёплых носках, и смотрела в потолок. Рядом, на второй половине, никто не дышал. Борис ушёл спать в гостевую комнату. Наверное, это должно было выглядеть деликатно. Как уважение к моему пространству. На деле же пустота справа казалась не жестом уважения, а заранее вырытой траншеей.

В три двадцать семь я встала и пошла на кухню.

Дом ночью всегда говорил тише. Холодильник урчал, трубы едва слышно шептали, деревянный пол отзывался под ногами сдержанным потрескиванием. Я включила только подсветку над рабочей поверхностью и села за стол. На столе всё ещё лежал Алинин рисунок с плачущим цветком. Рядом — мой блокнот для списков, покупок, детских врачей, школьных собраний, всего того, на котором держится любая семья и которое никогда не считается работой.

Я открыла последнюю страницу и вдруг начала рисовать.

Сначала механически. Линию. Ещё одну. Контур дорожки. Потом круг — сухой фонтан или будущая клумба. Потом арку из плетистых роз. Потом детскую площадку в тени старых деревьев. Потом живую изгородь, которая отсекает шум дороги. Потом длинную извилистую аллею, уходящую туда, где ещё ничего нет, но уже можно дышать.

Я рисовала, пока пальцы не свело.

Это происходило со мной всегда в моменты крайнего стресса — будто мозг, не справляясь с болью, переводил её в пространство. Если нельзя починить жизнь, можно хотя бы навести порядок на бумаге. Сделать так, чтобы у каждого дерева было место, у каждой тени — смысл, у каждого мёртвого угла — шанс.

Когда я подняла глаза, за окном начинало светлеть.

На подоконнике сиротливо стояли мои горшки с травами. Я проверила землю. Сухая. Взяла лейку, полила понемногу, и запах мокрой земли поднялся такой настоящий, такой тихо спасительный, что у меня защемило горло.

Вода уходит в почву не сразу. Сначала кажется, будто она только блестит сверху, не проникая. Но потом земля сдаётся. Темнеет. Принимает.

Я стояла с лейкой в руке и думала, что, возможно, человек тоже не ломается в один день. И не оживает.

В семь на кухню вошёл Тимофей.