Книга Развод. Цветущий сад, страница 7 – Яра Славцева

Я подошла к подоконнику и машинально потрогала землю в горшке с розмарином. Сухая сверху. Нужно полить. Всего сутки назад это было бы обычной мыслью. Обычной жизнью.

Теперь всё стало другим.

— Когда ты уедешь? — спросила я.

— Через пару дней.

— Нет. Завтра.

— У меня нет…

— Завтра, Борис.

Он посмотрел на меня устало, с раздражением, как на человека, который усложняет логистику.

— Хорошо.

Я кивнула.

— И ещё. Не приводи её сюда.

— Я и не собирался.

Тень сомнения, мелькнувшая на его лице, сказала мне больше слов.

— Даже не думай, — сказала я.

Он отвёл взгляд.

И я поняла: думал.

Конечно, думал. Может быть, не сразу. Может быть, «потом, когда всё уляжется». Как люди переставляют мебель после пожара и искренне считают это новой жизнью.

Меня затрясло — без слёз, без рыданий, просто мелкой внутренней дрожью.

— Уйди с кухни, — сказала я.

— Марина…

— Уйди.

На этот раз он послушался.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась одна среди белых фасадов, подсветки, запаха мяты и тиканья часов. И вдруг увидела на столе Алинин рисунок. Цветок с глазами. Под ним детскими печатными буквами было написано: «Цветок плачет патаму шта зима».

Я села и заплакала.

Тихо, беззвучно, уткнувшись лбом в этот дубовый стол, который должен был стареть красиво.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что самым тяжёлым в этом дне будет не Маринин взгляд в раздевалке и не разговор с детьми, а собственное отражение в зеркале гостевой ванной, я бы не поверил.

Я стоял, опершись ладонями о раковину, и смотрел на своё лицо, как на плохо знакомого человека. Сорок один. Хорошая форма. Ни намёка на живот, за который я столько раз мысленно презирал ровесников. Чёткая линия подбородка. Ухоженная щетина. Дорогая рубашка. Мужчина, у которого снаружи всё собрано правильно.

И абсолютно разворочено внутри.

Я плеснул водой в лицо, вытерся полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Хотелось, чтобы там появился кто-то виноватый, жалкий, однозначный. Кто-то, кого можно было бы ненавидеть без примесей. Но я видел только себя — усталого, злого, загнанного в угол своей же жизнью.

Да, я предал Марину.

Да, я предал детей.

Да, я тянул слишком долго.

Но никто, кроме меня, не знает, сколько лет я жил так, будто каждое утро надеваешь чужую кожу и делаешь вид, что она твоя.

С Мариной мы познакомились на дне рождения общего знакомого. Она тогда смеялась над чем-то у окна, и на её волосах было солнце. В руках — бокал вина, на пальцах — земля. Она приехала прямо с какого-то объекта за городом, в простом платье, без надрыва, без охоты понравиться. И это подкупало. С ней было тихо. Настояще. Она смотрела на мир так, будто всё живое заслуживает шанса.

Мне казалось, рядом с такой женщиной я смогу стать тем, кем должен.

Тем, кем от меня ждали.

Тем, кем проще быть.

Я вырос в семье, где слово «мужик» звучало чаще, чем «человек». Отец считал слабостью всё, что выбивалось из прямой линии: слёзы, сомнения, мягкость, не та интонация, не тот жест, не тот взгляд. О таких, как я, он говорил брезгливо, даже когда речь шла о посторонних. Особенно когда речь шла о посторонних.

Когда мне было шестнадцать, я впервые понял, что со мной «что-то не так». Нет, не так — что я не такой, как от меня требуется. Я смотрел на одноклассницу в раздевалке после бассейна и чувствовал не зависть к её телу, а то, что нельзя было даже назвать внутри головы. Потом учился выжигать это спортом, работой, алкоголем, женщинами. Женщины были лучшей маскировкой.