Книга Светлее дня, страница 40 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Я едва смотрела под ноги, а потому не заметила, как тропинка запуталась в торчащих корнях, как подступили друг к другу стволы. И вот уже впереди не просвет, а ловчая сеть из живых и мёртвых веток. Я полезла в обход через какие-то кусты, но пока продиралась и кружила между деревьев, окончательно заплутала.

Может, надо было как-то пометить, каким путём я шла. Хотя зачем? Тут всё одинаковое. Одинаково чужое, одинаково дикое, дремучее и древнее.

Я вышла на поляну, посреди которой раскорячился порыжевший от времени пень. Неужели тут кто-то отважился рубить деревья? Но я так устала, что плюхнулась на него, как в кресло. И тут же подскочила – что-то кольнуло. Я уселась прямо на горстку усохших орехов.

«Вот это стул, – на нём сидят. Вот это стол, – за ним едят», – не к месту вспомнились слова детской сказки. Можно было бы просто отряхнуть пень, но сидеть на нём окончательно расхотелось.

— Ищи, ищи, ищи, ищи, – раскатилось по лесу.

Я заозиралась. Уже знала, что должна увидеть. Вдруг, если найду быстрее, сумею догнать?

И я снова бежала, пока лес не заплёл дорогу, не пустил ложными путями. Живот сводило от голода, я ведь так и убежала, не позавтракав. С досадой вспомнила орешки. Совсем старые и наверняка горькие, но кто знает, сколько я буду тут блуждать?

Смогу ли вообще когда-нибудь выйти?

— Я иду! – крикнула в следующий раз, когда лес позвал, поманил образом Мишки.

Там, куда он шёл, я видела просвет: казалось, что лес кончается, и я вот-вот – если пойду за ним – выберусь. Мне даже послышался далёкий гул электрички.

— Он мёртв, – зашептали деревья, сучья снова попытались преградить путь.

— Не лезь, не мешай! – прокаркала ворона, кружившая надо мной.

Я отступила на шаг. Со мной говорил лес или сам с собой? Всё одно жутко! Но я уже выбрала – идти. Пусть образ только дразнит, но лучше так, чем бродить бесцельно. Будут ли меня искать? Придёт ли к маме снова участковый с круглым розовым лицом?

Я ломанулась вперёд через колючие заросли, защищая лицо предплечьями.

— Оставь, – царапала ветка.

— Он мёртв, сама погибнешь, – цеплялась за ногу заросшая мхом кочка.

Я решила, что проберусь, во что бы то ни стало. Иначе чего стоили мои слова, слёзы? Зачем я наорала на Лёшу, если сама отступаю? Вон же Мишка, ещё немного – догоню.

Я спрятала кисти в рукава косухи, опустила лицо и, пиная, толкая боком колючую тугую преграду, полезла напролом.

— Пусти, пусти, пусти, – цедила сквозь зубы.

Что-то резануло щёку, и двигаться сразу стало легче. Будто лес сам испугался вида выступившей крови.

— Всё – обман.

Я выбралась, тяжело дыша, фыркая от забивших нос трухи и мошек.

Здесь было так светло. Словно я преодолела какую-то невидимую черту и из леса фильма ужасов попала в лес сказочный. По-августовски тёплое солнце стелило золотую дорожку по траве, в вышине переговаривались птицы.

— Мишка! Мишка! – закричала я.

Его было не видать, но я знала теперь, что иду верно. Он там, должен быть там! Пожалуйста, пусть оно чем-то да кончится. Я готова была поверить во всё, всё принять, только бы запах сигарет больше не будил слёзы, а встреча с человеком в форме не тянула за собой бессонницу.

Живым или мёртвым – я должна его найти.

Я увидела дом. Такой нарядный и вылизанный, будто он принадлежал «новому русскому», только без вот этих всех понтов. Скорее даже милый. Весь такой аккуратненький, свежий, будто его только что построили. И уж точно ему не место было посреди леса. Но я слишком устала удивляться.