Книга Куклолов, страница 139 – Дарина Стрельченко

Олег с приглушённым ужасом думал, что вскоре ему придётся отделить от затылка Изольды её второе лицо; он откладывал это, сколько мог, он уже вынул спрятанные под мантией Звездочёта лишние руки (на месте, родимые), кое-как прицепил к торсу Арабеллы остатки хвоста, выпил ещё несколько стаканов воды…

Откладывать дальше было некуда. Утро вступало в свои права, за окном уже вовсю щебетали птицы, а Безымянный должен был родиться, пока длится восход, обязательно, непременно…

Встряхнув руками, чтобы снять напряжение, Олег раздражённо велел:

— Чем тут маячить, принеси лучше кофе. Пожалуйста.

Катя, хлопнув дверью, вышла. Отослав её, Олег взял в руки Изольду, повернул к себе спиной, дотронулся губами до светлых крупных локонов.

— Прости, милая.

С влажным, неприятным чпоканьем, с налипшими на него волосами отделилось второе лицо. Хотя… Не совсем лицо; на дрожащей ладони Олега оказалась маленькая голова – правда, приплюснутая, половинчатая, клочковатая, меньше, чем у других кукол, но…

Он посмотрел в будущие глаза – пустые провалы, однотонно-чёрные. Глубокие, как окна в расселённом неживом доме; чем-то они походили на его собственные глаза в зеркале, на глаза персонажа с той картины Мунка^[26]…

Олег потряс головой и поскорей положил Изольду на стол, настоящим лицом кверху, чтобы не видеть безобразный дыры на затылке. Электричество мигнуло, в глазах на секунду вспыхнуло, и на миг ему показалось, что ладони забрызганы сверкающим красным.

Он ещё сильней замотал головой. Нет. Нет. Даже если у кукол есть кровь, она не может быть такой же красной, как человечья.

Изольда глядела бесстрастно, серьёзно, скупо.

— Прости, – одними губами выговорил он.

Оставался Мельник.

Прежде чем прикоснуться к любимой, самой страшной, самой дорогой кукле, Олег выдохнул, откинулся, вновь поболтал в воздухе руками, расслабляя горячие, потные пальцы.

Разбирать кукол. Это было страшно, это было почти святотатством, это не укладывалось в голове. Но вместе с тем с каждым новым движением, которое приближало воплощение Безымянного, на шее всё туже, всё плотней затягивал петлю экстаз.

Женские, кстати, у него были ноги. Тонкие и белые, никогда не видевшие солнца под покровом гибкого зелёного хвоста Арабеллы. Эта женственность стала особенно заметна, когда Олег приложил ноги к корпусу; корпус рядом с ними преобразился – визуально вытянулся, стал больше напоминать полноценное туловище. А вот ноги казались бледными макаронинами, бескостными змейками. Олег решил прикрепить их в последнюю очередь – или, по крайней мере, после рук и лица.

Лицо – вернее, вполне себе голова, чуть плосковата, конечно, но на вкус и цвет, – подошло к туловищу, как влитое. Село, словно было намазано клеем, примагнитилось с мягчайшим щелчком, который был так тих, что, вполне возможно, просто почудился.

В этом был плюс. Минус был в том, что совершенно не было шеи. Это было ожидаемо – откуда ей вырасти, – но теперь силуэт напоминал оплывшую свечу, мешок со слегка перетянутым горлом, поделку из пластилина. Но не куклу. Не человека.

Олег спросил себя, с чего он решил, что восьмая кукла вообще должна быть похожа на человека. Да, состоит она из частей человеческих. Вернее, кукольных, но подобных человечьим. Но в целом… В целом…

В целом Безымянный с лицом без глаз выглядел жутко, и Олег поскорей вложил в мрачные, чуть поблёскивавшие провалы круглые глаза: в левый – Онджеев, в правый – Орешетин. Они встали легко, прилипли тут же. Но перед его собственными глазами по-прежнему стояло пустое, незрячее лицо.