Книга Бей или умри, страница 136 – Софья Ролдугина

— Но я осталась жива – и не пострадала.

Ригуми перестал утюжить Итасэ взглядом и обернулся ко мне. Мир вокруг дрогнул, словно смещаясь на долю градуса.

— И что ещё ты хочешь сказать?

В горле у меня пересохло.

— Хочу… извиниться. Я ещё не очень хорошо понимаю, какое поведение в Лагоне допустимо, а какое – нет, но сейчас догадываюсь, что мне следовало бы молчать, – начала я. Ладно, честность – не худшая политика, возможно, стоит сразу дать понять, что я не нахальничаю, как Тейт, а просто не вполне хорошо чувствую рамки дозволенного. – Разрешение выйти из Лагона мне дал мастер Эфанга. Полагаю, мне следовало обратиться к вам, мастер Ригуми…

Он сузил глаза.

— Шаа-кан. Мы ведь здесь почти семья.

Ох-хо… Похоже, мы бродим по минному полю. Я думала, что Ригуми просто подражает в обращении с учениками Оро-Ичу, который, как намекал Эфанга, раньше имел привычку общаться с младшими исключительно на «ты вежливое». А оказывается, там в основе довольно опасные воспоминания о погибшей жене и о сыне, а мастерская – в значительной степени компенсация семьи, замещение…

Нет, сейчас об этом размышлять нельзя. Не время.

— Полагаю, мне следовало обратиться за разрешением к тебе, Шаа-кан, – поправилась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но в тот момент для меня важнее всего было догнать Тейта. Я собиралась уйти вовсе без разрешения и хорошо понимала, что мои шансы выжить в горах невелики.

— И всё же ты ушла, Трикси-кан. Несмотря на все риски.

Я сглотнула. Мастер слушает меня, но он по-прежнему зациклен на своих эмоциях, на уже принятом решении, которое явно не нравится ни ему самому, ни Итасэ… Значит, надо бить в уязвимую точку.

— Тейт для меня сейчас – всё, – спокойно сказала я, распахивая разум и вспышкой выбрасывая вовне воспоминания о моих чувствах после поединка, об одиночестве, о страхе потери, о непереносимой боли… о любви, которая давала силы и уверенность, чтобы к шраху свернуть все эти смертельно опасные горы. Ригуми Шаа захлебнулся вздохом, а потом задышал мелко и часто. – Я до сих пор не могу понять, что для меня важнее: родной мир, семья, прежние узы – или Танеси Тейт. Наверное, я смогла бы выжить и без него, как живу теперь вне своего мира. Наверное, даже смогла бы стать счастливой – однажды. Но я бы себе никогда не простила, если бы потеряла Тейта из одного только страха нарушить правила. Вы должны… ты должен меня понимать, Шаа-кан, потому что знаешь и что такое любить, и что такое терять. И как больно бывает от единственного упущенного шанса.

Он резко побелел; алая краска на губах выцвела, точно они покрылись инеем.

— Уходите немедленно. Трикси-кан, я не желаю тебя видеть в мастерской десять дней. Тебя тоже, Ран-кан.

Итасэ, который последние несколько минут больше напоминал статую из тумана, ожил:

— Это наказание?

— Да. Уходите.

Реальность причудливо извернулась – и выплюнула нас из мастерской, прямо на тёплую, прогретую к полудню землю. Вокруг шелестела хотта; листья бликовали, как пластмассовые. Итасэ ощупал себя – скулы, ключицы, рёбра, подрагивающие колени – и обессиленно растянулся между стеблями травы.

— Надо же, пронесло, – зажмурился он. – Что ты сделала?

Лицо у меня вспыхнуло. Я едва сдержала стон и закрыла глаза ладонями.

— Что, что… Отвлекла его от мыслей о том, как нас надо наказать. И совершила один крайне неэтичный поступок. Нельзя сначала вытаскивать из чужого сознания болезненные воспоминания и комплексы, а потом использовать их как инструмент для манипуляции. Если это не враги, разумеется, а ситуация – не критическая.